– Стой, Василий Федорович! – крикнула бабушка воеводе Бутурлину. – Я же тебя с младенчества знаю и матери твоей рожать подсобляла. Неужто дерзнешь заковать государыню? Не позволю, покуда жива!
С этими словами бабушка решительно закрыла внучку всем своим телом. Александр Желябужский тотчас же встал рядом с матерью, сжав рукоять кинжала. Иван, поколебавшись, присоединился к ним. Опешивший воевода невнятно пробормотал:
– Ты… того… Федора… не бранись. Не поняла… Эй, Неустрой, покажи романовские оковы…
Оказалось, что чердынский воевода привез с собой местную диковину – трехпудовые оковы окольничего Михаила Никитича Романова, дяди государя. Когда Борис Годунов повелел сослать Романовых в глухие места, Михаила Никитича привезли в деревню Ныробку за Чердынью. Окольничий был крутого нрава, дрался с приставами и пытался бежать. Поэтому его везли закованного в тяжелое железо. В Ныробке для него вырыли яму, заложили сверху жердями и присыпали землей, оставив маленькое отверстие, через которое кидали узнику корки хлеба. Закованный в железо по самую шею, Михаил Никитич томился в земляной яме целый год. Прознав, что окольничего держат впроголодь, ныробцы тайно послали к яме своих детей со скудной деревенской едой. Но пристав Роман Тушин схватил сердобольных ныробцев и приказал увезти их в Казань. Там в застенке их запытали до смерти, доискиваясь, не в заговоре ли они с Романовыми? Не сумев уморить Михаила Никитича голодом, пристав Тушин своими руками задушил ныробского узника, за что был поставлен Годуновым в воеводы. Вспоминая печальную участь окольничего, Марья подумала, что Романовым есть за что мстить и чего опасаться. Повернись судьба иначе, кроткого Мишу задушили бы в яме, как его родного дядю!
– Ныне к той земляной яме ходят богомольцы со всей Перми Великой, надевают на себя сии тяжкие оковы и молятся, кто сколько выдюжит, исцеляяся от разных хворей, – объяснял воевода.
– На больную скотину тож возлагают оковы, и от сих чудотворных оков скотина выздоравливает, – добавил подьячий.
Прощаясь со ссыльными, воевода Лупандин сказал, что им придется задержаться в Соли Камской.
– Камень, превысочайший зело, преграждает путь в Сибирскую землю. Леса и топи там пропастные. Дабы чего худого не случилось, отправлю я вас с вожом Сибирской дороги Ортемкой Бабиновым. Ты, Федора, должна его помнить. Он приедет через несколько дней по своему делу.
У посадских людей Соли Камской была застарелая распря с хитрым Ортемкой. Раньше через Камень перебирались окольной и опасной дорогой. Царь и великий князь Федор Иоаннович дал указ проведывать прямой путь в Сибирь. Артемию Бабинову удалось найти сухопутную дорогу, и за эту заслугу царь Федор Иоаннович пожаловал ему освобождение от оброка и всяких податей. После смерти царя Федора посадские и уездные люди попытались вернуть Ортемку в тягло, но он исхитрился получить жалованные грамоты сначала от царя Бориса Годунова, а потом от Василия Шуйского. В Смутное время соликамцы добились своего и обложили вожа Сибирской дороги тягостными поборами, злорадно приговаривая, что с кого же еще брать, как не с него.
Бабинов не смирился. Шесть лет он бил челом в Москву и наконец добился жалованной грамоты от царя Михаила Федоровича. Соликамскому воеводе было указано списать грамоту слово в слово, а саму грамоту отдать на руки Ортемке Сафонову сыну Бабинову. За этой долгожданной грамотой он и приехал к воеводе. Благоговейно поцеловав свиток, он ликующим голосом провозгласил многая лета великому князю и царю Михаилу Федоровичу всея Руси.
Бабинов когда-то сопровождал через Камень Григория Желябужского, его жену и сыновей, о чем не преминул напомнить бабушке Федоре.
– Вот и свиделись, боярыня. Опять в наших краях? Такая же писаная красавица, какой была раньше! Ни капельки не постарела, ей-богу не вру! Слышал, Григорий Григорьевич отдал Богу душу? Царствие ему Небесное! Сыновья возмужали! Особливо Александр, коего помню отроком.
Хитрец окончательно подкупил бабушку Федору тем, что величал ее внучку государыней Анастасией Ивановной и держался так подобострастно, словно великая государыня заехала в глушь по своей государевой воле. Он старался быть подле Марьи, с готовностью отвечая на любой ее вопрос. Когда ссыльных повезли из Соли в сторону реки Яйвы, Бабинов рассказал государыне о тайной вогульской тропе через Камень.
– Промышлял я на Чанвье, ставил силки на пушного зверя. Однажды решил укрыться от непогоды в преогромной пещере, не ведая, что в ней устроено вогульское капище. В пещере валялось великое множество рогов сохатых и оленей, а среди них стояли деревянные болваны, коих вогуличи по дикому обычаю почитают богами. Узрел я вогуличей, с великим бережением принесших из дальних мест болвана Сотни-экву, каковую по-русски кличут Золотой бабой. Схоронившись, я видел, как они кланяются Золотой бабе и иным болванам и сжигают пред ними мясо и шкуры. Меня разобрало любопытство, как же они донесли тяжелого болвана через Камень? Не иначе есть тайная тропа. Когда вогуличи закончили свое моление, я осторожно последовал за ними, заламывая ветви деревьев, дабы найти обратный путь. Так они и вывели меня на другую сторону Камня.
Тайная вогульская тропа оказалась вчетверо короче пути по рекам, которым пользовались раньше. Бабинову дали в подмогу двух целовальников и сорок пашенных крестьян из Чердыни. Они два года расширяли узкую тропу, рубили толстые корни деревьев, расчищали завалы. Мостов мостили от Соли Камской до Верхотурья поперечных семь по пятьдесят сажень и длинных тридцать мостов по сто тридцать сажень.
– Протравили путь, – с гордость говорил Бабинов. – Государева дорога! И по той дороге ходит государева соболиная и денежная казна.
Дорога шла по диким местам. В глубоких логах текли ручьи, чьи берега поросли осокой в человеческий рост. Кое-где виднелись погрызы бобров. Поваленные ими деревья мокли в быстрой воде. Дорога вилась по водоразделу, минуя гиблые болота, но все равно встречалось много топких участков, по которым были устроены гати. На одном из мостов через грямячий ручей колесо телеги застряло в ходившем ходуном бревенчатом настиле.
– Худо мостили, Ортемка! – в сердцах буркнул Иван Желябужский, спрыгивая с навозной телеги.
– Известно, чердынцы работали! – посмеивался Бабинов. – Чуяли, что останется их Чердынь не у дел, когда откроется короткий путь. Так оно и вышло. Как государеву дорогу открыли, на всех иных дорогах и тропах указано было учинить засеки, дабы ни пешему не пройти, ни конному не проехать. Всему свое время! Была тайная тропа, теперь проезжая дорога. Скажи, боярыня, ведь сейчас глаже стало, чем в старую пору, когда ты с Григорием Григорьевичем ехала? Даст Бог, мои сыновья и внуки улучшат. Скоро на Руси дороги станут гладкими, яко в заморских странах.
