Читаем без скачивания Куда мы, папа? (сборник) - Жан-Луи Фурнье

– Куда мы, папа?

– Ты нарисовал что-нибудь для меня, для мамы, для сестры?

Молчание. Тома сопит.

– Мы едем домой?

– Ты продолжаешь рисовать?

– Мартина.

– У Мартины все в порядке?

– Фи! Фи! Фи!

– Ты ел картошку фри? Было вкусно? Хочешь еще?

Молчание…

– Ну, поцелуй папу на прощанье. Скажи: «Пока, папа!» Поцелуешь меня?

Молчание.

Я слышу, как Тома выпускает трубку из рук, и она повисает в пустоте. Слышу голоса вдали. Подходит воспитательница, говорит, что Тома выронил трубку. Разговор окончен.

Все главные вопросы мы обсудили.

Тома становится хуже. Несмотря на дозы транквилизаторов, нервы шалят. Время от времени случаются тяжелые приступы. Тогда приходится госпитализировать мальчика в психиатрическую больницу.

На следующей неделе мы его навестим и вместе пообедаем. Поскольку скоро Рождество, я хочу принести подарок. Но какой?

Воспитательница сказала, что многие больные целыми днями слушают музыку. Самую разную, даже классическую. Мальчик, у которого родители музыканты, слушает Моцарта и Берлиоза. Я подумал о «Вариациях Гольдберга»[18], написанных Бахом для графа Кейзерлинга, очень нервного господина. В медико-педагогическом институте таких Кейзерлингов полным-полно. Так что Бах не повредит.

Вскоре я отнес Тома диск. Воспитательница попробует его поставить.

Вот бы заменить «Прозак» Бахом…

Спустя тридцать лет я обнаружил в выдвижном ящике стола письменные уведомления о рождении Тома и Матье. Открытки в классическом стиле. Ни аистов, ни цветов, мы любили простоту.

Бумага пожелтела, но надпись все еще можно различить. Каллиграфическим почерком с наклоном вправо выведены прекрасные слова – мол, как мы рады сообщить о рождении Матье, затем – о рождении Тома.

Конечно, мы радовались, мы переживали бесценный уникальный опыт, мы чувствовали себя невероятно счастливыми и взволнованными…

Так что внезапное разочарование нас просто убило.

Представляю себе уведомление о рождении детей-инвалидов: мы рады вам сообщить, что Матье и Тома идиоты, в головах у них солома, они никогда не пойдут в школу, всю жизнь будут маяться, Матье, исстрадавшись, умрет, а бедный хрупкий Тома останется нести свой крест, с каждым годом все ниже склоняясь под его тяжестью… Тома будет разговаривать с собственной рукой и в один прекрасный момент перестанет рисовать, почти перестанет ходить, перестанет даже спрашивать: «Куда мы, папа?» – потому что окажется в тупике.

Каждый раз, получая уведомление о рождении ребенка, я думаю, что мне совершенно не хочется поздравлять счастливых родителей.

Я завидую. И раздражаюсь, когда спустя несколько лет безмятежные родители с восхищением демонстрируют мне фотографии своих обожаемых чад, цитируют их последние смешные высказывания и хвастаются успехами. Довольные отцы и матери кажутся мне нахальными глупцами. Фанфаронят передо мной, как владельцы Porsche перед водителем столетней развалюхи.

– В четыре года уже умеет читать и считать! Подумай только!

Меня не жалеют, мне показывают фотографии с дня рождения малыша: вот он задувает четыре свечки на торте, а вот счастливый папа снимает сына на камеру. Чувство зависти заставляет меня вообразить невесть что – пламя свечей, перекинувшееся на скатерть, на занавески, на стулья, дом охвачен огнем, празднику конец.

Да, да, да, ваши дети самые умные, самые красивые в мире. А мои – уроды, идиоты. Уж извините! Недоглядел как-то.

В пятнадцатилетнем возрасте Матье и Тома не умеют ни писать, ни читать и практически не говорят.

Мы с Тома давно не виделись, поэтому вчера я его навестил. Он все чаще проводит время в инвалидном кресле. Передвигается с трудом. Узнав меня, он тут же спросил: «Куда мы, папа?»

Он все сильнее горбится. Я вывозил его на улицу. Он, как всегда, говорил бессвязно, повторялся, и хоть бы крупица смысла! Часто обращался к собственной руке. Потом надолго умолкал.

Он отвел меня к себе в комнату. Там светло, стены выкрашены в желтый, на кровати сидит Снупи. Над кроватью висит рисунок – паук, запутавшийся в паутине, или что-то вроде того, одна из дебютных работ Тома.

В новом корпусе, куда перевели Тома, живут двенадцать человек, взрослые, похожие на старых детей. У них нет возраста. Наверное, они все родились 30 февраля…

Самый старый курит трубку и показывает воспитателям язык.

Еще есть слепой, который ощупью пробирается по коридорам.

Некоторые здороваются, но в основном больные меня игнорируют. Иногда раздается крик, затем воцаряется покой, и только тапочки слепого шаркают в тишине.

Два-три человека валяются на полу посреди холла, смотрят в потолок, смеются без причины. Через них приходится переступать.

В медико-педагогическом институте не страшно, там странно и порой даже красиво. Медлительность больных, плавные грациозные движения их рук и ног – все это напоминает какую-то современную хореографию или театр Кабуки[19]. С другой стороны, пациенты, которые машут руками и бьются в конвульсиях, вызывают неминуемые ассоциации с автопортретами Эгона Шиле[20].

За столом сидят двое слепцов и держатся за руки. Неподалеку от них – почти лысый седой человек, он похож на нотариуса, его легко представить в сером костюме-тройке, правда, на нем слюнявчик, и он то и дело повторяет: «Кака, кака, кака…»

Здесь все позволено, любая эксцентричность, любое безумие, никто никого не судит.

Здесь серьезный человек, который ведет себя нормально, производит впечатление белой вороны и даже идиота. Над ним впору смеяться.

Здесь мне хочется наплевать на условности и позволить себе сойти с ума.

В МПИ все всем дается тяжело. Иногда самая легкая задача становится непосильной. Одеться, завязать шнурки, застегнуть пояс, открыть молнию, взять в руку вилку.

Я смотрю на старого двадцатилетнего ребенка. Воспитатель учит его самостоятельно есть зеленый горошек. Я вдруг осознаю масштаб малейших движений повседневной жизни для человека, не способного держать вилку.

Крохотные победы оказываются вдруг равными золотым медалям на Олимпийских играх. Человек зацепил вилкой несколько горошин и поднес ко рту, не уронив обратно в тарелку. Он гордится собой и смотрит на меня сияющими глазами. В его честь и в честь его тренера стоило бы сыграть национальный гимн.

На следующей неделе в МПИ большое спортивное мероприятие, 13-й сезон межинститутских соревнований. Участвуют наименее больные пациенты. Состязания очень разнообразные: метание дротиков в мишень, стрельба по мишени, баскетбол, гонки на трехколесных велосипедах. Вспоминается рисунок Райзера – Олимпийские игры для инвалидов. Весь стадион увешан плакатами: «Смеяться запрещено».

Тома, конечно, не участвует. Он зритель. Его вывезут в инвалидном кресле, чтобы он следил за состязаниями. Думаю, вряд ли его интересует спорт, он все больше замыкается в себе. О чем он думает?

Знает ли он о том, что больше тридцати лет назад был для меня светлым ангелом, кудрявым и смеющимся? Теперь он похож на горгулью. Пускает слюни и молчит.

После состязаний победителям вручают медали и кубки.

Как бы я хотел гордиться сыном! Показывать друзьям его дипломы и награды. Я бы все составил в гостиной в шкафчик под стекло рядом с нашими семейными фотографиями.

На фото я выглядел бы счастливым и безмятежным, довольным, словно рыбак, только что выловивший огромную рыбину.

В молодости я мечтал иметь целую уйму детей. Я представлял, как с песней буду взбираться на горы, как вместе с маленькими матросами буду бороздить океаны, как объеду весь мир в компании веселых любопытных ребятишек, моего родного племени, которому я поведаю названия деревьев, птиц и звезд.

Я воображал, как буду играть с сыновьями в волейбол и в баскетбол и как они будут меня уделывать.

Воображал, как буду слушать музыку с детьми и любоваться живописью.

Воображал, как по секрету от жены научу ребятишек разным ругательствам.

Воображал, как научу своих отпрысков спрягать глагол «побеждать» в будущем времени.

Воображал, как расскажу мальчикам о двигателе внутреннего сгорания.

Воображал, как буду читать малышам сказки.

Но мне не повезло. Я участвовал в генетической лотерее и проиграл.

«Сколько сейчас вашим детям?»

Вы не представляете, как я ненавижу этот вопрос.

У моих детей нет возраста. Матье существует вне времени, Тома около ста лет.

Мои сыновья с детства были горбатыми старичками. Мои сыновья с детства были не в себе. Но любили меня и никогда не обижали.

Они не понимали, что такое возраст. Тома до сих пор тянет в рот старого плюшевого мишку, и никто не говорит ему, что мишка старый, ведь мой сын со старостью не знаком.

Помню, я каждый год покупал детям новые ботиночки. Размер ноги менялся, но IQ оставался прежним. Затем постепенно мозг стал деградировать. Мои сыновья предпочитали идти назад, а не вперед.