_15 декабря_. Утром я чуть не наступил на кошку. Всю ночь налет следовал за налетом, но по большей части в направлении Каннинг-Тауна, а на крыши собора попаданий почти не было. Однако кошка лежала мертвая. Я нашел ее на ступеньках, когда утром отправился в свой личный обход. Удар воздушной волны. На теле ни малейших повреждений, только белое пятно на груди, такое удобное во время затемнения. Но едва я взял ее на руки, под шкуркой она словно превратилась в студень.
Я не знал, как поступить с ней. На одно безумное мгновение я решил попросить у Мэтьюза разрешения похоронить ее в крипте. Почетная гибель на войне! Трафальгар, Ватерлоо, Лондон. Смерть в сражении. В конце концов я завернул ее в шарф, спустился с Ладгейт-Хилла и закопал ее в мусор внутри выпотрошенного бомбой дома. Какой толк? Мусор не укроет ее от собак или крыс, а другого шарфа мне взять негде - "дядюшкины" деньги почти все истрачены.
И зря я рассиживаюсь тут. Закоулки я не проверил и остальные лестницы тоже. А где-то притаилась несработавшая зажигалка, или замедленного действия, или еще что-нибудь в том же роде.
Прибыв сюда, я ощущал себя доблестным защитником, спасателем прошлого. Но у меня ничего не ладится. Хорошо хоть, что Энолы тут нет. Если бы я мог отправить в Бат на сохранение весь собор! Вчера ночью обошлось почти без налетов. Бенс-Джонс говорил, что кошки выживают при любых обстоятельствах. Что, если она шла за мной? Чтобы проводить меня вниз? А все бомбы падали на Каннинг-Таун.
_16 декабря_. Энола уже неделю как вернулась. Увидев ее на ступеньках у западных дверей, где я нашел кошку, и сообразив, что она опять ночует на станции "Марбл-Арч", а вовсе не находится вне опасности, я был оглушен.
- Я думал, вы в Бате! - вырвалось у меня.
- Тетя согласилась взять Тома, но без меня. У нее полон дом эвакуированных детей. От них с ума можно сойти. А где ваш шарф? Тут на холме такой холодище!
- Мне... - пробормотал я и замялся, не в силах сказать правду. - Я его потерял.
- Другого вы не купите! Вот-вот введут талоны на одежду. И на шерсть тоже. Другого такого у вас не будет.
- Знаю, - ответил я, моргая.
- Терять хорошие вещи! - сказала она. - Да это же преступление, если хотите знать!
По-моему, я ничего не ответил, просто повернулся и ушел, опустив голову, высматривать бомбы и мертвых животных.
_20 декабря_. Лэнгби не нацист. Он коммунист. Рука не поворачивается написать это. Коммунист!
Уборщица нашла за колонной номер "Уоркера" и отнесла его в крипту, как раз когда мы спускались туда после смены.
- Чертовы коммунисты! - сказал Бенс-Джонс. - Пособники Гитлера. Коммунисты поносят короля, сеют смуту в убежищах. Предатели - вот они кто!
- Англию они любят не меньше вашего, - возразила уборщица.
- Никого они не любят, кроме себя, эгоисты чертовы! Не удивлюсь, если выяснится, что они названивают Гитлеру по телефону: "Але, Адольф! Бомбы надо вот куда кидать!"
Чайник на горелке присвистнул. Уборщица встала, налила кипяток в щербатый чайничек для заварки и снова села.
- Ну, пусть они говорят, что думают, это же еще не значит, что они сожгут святого Павла, верно?
- Абсолютно верно, - сказал Лэнгби, спускаясь по лестнице. Он сел, стащил резиновые сапоги и вытянул ноги в шерстяных носках. - Так кто же не сжег святого Павла?
- Коммунисты, - ответил Бенс-Джонс, глядя на него в упор, и мне пришло в голову, что и он, возможно, относится к Лэнгби с подозрением.
Но тот и бровью не повел.
- На вашем месте я бы не стал тревожиться из-за них. Изо всех сил пока стараются его сжечь немцы. Уже шесть зажигалок, и одна чуть не угодила в дыру над хорами. - Он протянул чашку уборщице, и она налила ему чаю.
Мне хотелось убить его, швырнуть в пыль и мусор на полу крипты, под растерянными взглядами Бенс-Джонса и уборщицы. Хотелось крикнуть, предупреждая их и остальных дежурных: "А вы знаете, что сделали коммунисты? - крикнул бы я. - Знаете? Мы должны его остановить!" Я даже вскочил и шагнул туда, где он сидел, развалясь, вытянув ноги, все еще в асбестовой куртке.
И от мысли о залитой солнцем галерее и о коммунисте, выходящем из метро, небрежно зажав под мышкой пакет, я вновь ощутил тошноту, беспомощность и горечь своей вины.
Я опять присел на край раскладушки и попытался сообразить, что я все-таки мог бы сделать.
Они не отдают себе отчета в опасности. Даже Бенс-Джонс, сколько он ни твердит о предателях, на самом деле считает их способными лишь поносить короля. Они тут не знают, не могут знать, во что превратятся коммунисты. Сталин скоро станет союзником. Коммунизм станет синонимом России для них. Они же ничего не слыхали ни про Каринского, ни про Новую Россию, ни про все то, из-за чего слово "коммунист" будет звучать как "чудовище". И никогда не узнают. К тому времени, когда коммунисты уподобятся тому, чему уподобятся, пожарная охрана исчезнет. Только мне понятно, каково это услышать наименование "коммунист" здесь, в соборе святого Павла.
Коммунист! Я должен был бы догадаться. Должен!
_22 декабря_. Опять сдвоенные дежурства. Я совсем не сплю и еле держусь на ногах. Сегодня утром чуть было не провалился в дыру. Еле-еле успел удержаться, упав на колени. Эндорфинный уровень у меня дико скачет, и совершенно очевидно, что мне необходимо выспаться, пока я окончательно не превратился в ходячего мертвеца, как выражается Лэнгби.
Если бы мне удалось раздобыть стимулятор, думаю, транс я бы сумел вызвать, каким бы скверным ни было мое состояние. Но я не могу отлучиться даже в пивную. Лэнгби почти не покидает крыш, выжидая удобного момента. Когда придет Энола, надо во что бы то ни стало уговорить ее принести мне коньяк. Остаются считанные дни.
_28 декабря_. Сегодня утром пришла Энола. Я в западном портале возился с рождественской елкой - ее три ночи кряду опрокидывало воздушной волной. Дерево я установил как следует и нагибался, подбирая мишуру, и вдруг из тумана появилась Энола, точно веселая святая. Быстро наклонившись, она чмокнула меня в щеку. Потом выпрямилась - красноносенькая из-за вечного насморка - и протянула мне коробку в цветной обертке.
- Счастливого Рождества! - сказала она. - Ну-ка посмотрите, что там. Это подарок!
Рефлексы у меня совсем никуда. Я понимал, что коробка плоская и бутылка коньяка никак в ней не поместится. И все-таки я понадеялся, что Энола вспомнила и принесла мне мое спасение.
- Вы чудо! - сказал я, срывая обертку.
Шарф! Из серой шерсти. Я таращился на него добрые полминуты, не понимал, что это такое.
- Где коньяк? - спросил я.
Ее словно током ударило. Нос покраснел еще больше, на глаза навернулись слезы.
- Шарф вам нужнее. Талонов на одежду у вас нет, а вы все время под открытым небом. В такой жуткий холод!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
