в его потемневших глазах.
*
* ***
* ***
Воскресенский молча подцепляет карточку за уголок, и я послушно разжимаю пальцы. Позволяю ему забрать снимок.
- Уверена, что это ты? – холодно уточняет, не смотря на меня. Неотрывно изучает изображение, словно видит его впервые. При этом хмурит густые брови, играет желваками, стискивает зубы до скрипа. – Фото типичное, раньше многих снимали одинаково. Да и в таком возрасте дети похожи друг на друга.
Мрачный, напряженный взгляд буравит запечатленного на снимке младенца, большой палец делает круг по шапочке с брошкой на лбу, спускается к носику, пухлым щекам и надутым губам, поглаживает овал лица подушечкой. А у меня ощущение, будто Виктор сейчас меня ласкает, а не мою уменьшенную копию. Чувствую каждое его прикосновение почти физически, и инстинктивно обнимаю себя за плечи. По спине пробегает мороз, проникает под кожу, заставляя меня вздрогнуть.
- Уверена, - рвано киваю. – Украшение на шапочке… - наклоняюсь, чтобы показать. Невольно впускаю в себя терпкий мужской аромат с нотками сандала, дымкой лекарств после больницы и… разрастающейся пеленой ярости. Я слишком хорошо изучила Воскресенского, чтобы улавливать малейшие перемены его настроения. Четко знаю, что сейчас он нервничает и злится, хоть внешне сохраняет стальную оболочку. Сжимаюсь, но продолжаю стоять рядом и говорить: - Это чистое серебро, папа покупал в честь моего рождения.
- Хм, - хрипло выдыхает. И больше ни слова.
Поднимает взгляд на меня, возвращается к фотографии, потом опять ко мне. Будто сравнивает. Никак не может принять очевидное.
- Не веришь? Эта брошка до сих пор хранится у меня. Для дочки, - забывшись, на миг вздергиваю уголки губ, но тут же стираю улыбку с лица. – Которой у меня не будет, - приказываю сама себе, встряхивая убранными в хвост волосами.
- Почему? – с искренним удивлением смотрит мне прямо в глаза, пытаясь прочитать в них ответ.
- Потому что не заслуживаю, - бубню, разрывая наш хрупкий зрительный контакт. - Это мое фото, - повторяю с нажимом. - Почему оно здесь?
Вместо ответа муж протягивает свободную руку к моему лицу, бережно проходится пальцами по очертаниям, как слепой, который знакомится наощупь, и останавливается на сомкнутых губах. Воспроизводит все то же самое, что минуту назад делал с изображением. Исследует, проводит параллель, косится на затихших мальчишек, размышляет о чем-то, подбивая итог, но меня посвящать в свои умозаключения не спешит.
- Поздно уже, Лиль, - прячет снимок в карман. Я лишь успеваю открыть рот в немом вопросе, как он перебивает меня: - Ты не против, если я попрошу тебя уложить… наших сыновей? - по-особенному произносит последние слова.
Вновь кружит взглядом по нам троим, тяжело вздыхает и, опустив голову, безжалостно сжимает переносицу. Зажмуривается, промычав что-то невразумительное.
- Боли вернулись? – приближаюсь к нему вплотную. Переживаю, как бы не случился очередной приступ.
Едва касаюсь кончиками пальцев насупленного лба, как Витя перехватывает мои запястья. Сгребает в охапку ладони, прижимает к губам, согревая дыханием.
- Когда дети уснут, спускайся вниз, - чеканит, отпуская меня и делая шаг в сторону, чтобы освободить проход. – Поговорим.
Звучит угрожающе, а во взгляде и голосе вновь мелькает сталь. Не смею перечить мужу. Не в этот момент. Забираю мальчишек, вывожу из кабинета, напоследок оборачиваюсь – и попадаю в цепкий зрительный капкан.
Откинувшись на спинку кресла и подперев кулаком подбородок, Виктор пристально следит за мной. Сканирует, просвечивает рентгеном, разбирает на винтики. При этом не проявляет никаких эмоций.
Не понимаю его реакции. Затаив дыхание, выскальзываю из кабинета, прикрывая за собой дверь.
- Мам Лиль, вы не будете ругаться с папой? - болтают близнецы, пока я бережно равняю уголки одеял.
- Нет, конечно, - улыбаюсь широко, но неискренне. На самом деле, не знаю, какой разговор ждет меня внизу. Подсознательно готовлюсь к худшему.
- Папа обижается, потому что тебя долго не было с нами, - неожиданно выдает Даня.
- М-м? – непонимающе мычу, замирая на краю постели.
- Ты на фотографии совсем, как мы, - отвлекает меня Леша.
Их рассуждения похожи на полусонный поток сознания. Видимо, мы зря засиделись допоздна в ожидании папы – ребятам остро необходим отдых.
- Давайте спать, милые, - ласково шепчу им, поглаживая ладошки.
- Просто это наша настоящая мама, - кивают друг другу близнецы и синхронно поворачиваются на правый бок. – Спокойной ночи, мам.
Удовлетворенные своими выводами, Даня и Леша быстро засыпают. Сопят в подушки, слегка улыбаются в полудреме. А вот мне не до сна.
- Спокойной, - лепечу после ступора.
Некоторое время сижу, уставившись в полумрак. Набираюсь смелости для того, чтобы вернуться к Виктору. Вроде бы, я ничего плохого не сделала, но меня почему-то грызет необоснованное чувство вины. Буквально выедает изнутри.
«Тебя долго не было с нами», - крутятся в голове слова мальчишек.
Я бы все отдала, лишь бы встретить их раньше. Провести с ними больше драгоценного времени, которое утекает как песок сквозь пальцы. Я бы хотела наблюдать, как они делали первые шаги, учились говорить, росли и менялись с каждым днем. Я бы любила их все эти пять лет, если бы они позволили. И до конца своих дней. До последнего вздоха.
Я и так люблю… Мальчишек и их загадочного отца. И даже смерть не разлучит нас с Виктором. Тем более, какое-то фото…
- Можно? – неуверенно спрашиваю после стука в дверь кабинета.
Воскресенский прокручивается в кресле, чтобы развернуться ко мне. Замечаю на столе перед ним прозрачный стакан с янтарной жидкостью и кубиками льда. Внутри меня резко просыпается дотошная зануда, которая трепетно следит за образом жизни мужа. Вспоминаю, что ему нельзя мешать лекарства с алкоголем, пересекаю кабинет в несколько шагов и хватаю стакан. Выливаю его содержимое в цветочный горшок.
Демонстративно складываю руки на груди, упираясь бедрами в край стола.
- Кола со льдом, - невозмутимо комментирует мои действия Виктор. – Ты мне ее тоже запрещаешь? – тепло усмехается.
- Хм… Для печени вредно, - теряюсь от смущения. – Извини, давай я на кухню сбегаю и принесу тебе стакан сока? Какой ты будешь?
