— Не все, и вот перед вами образцы любви и верности. Добавлю, что их замок, без сомнения, самый красивый в округе после Шантийи, что они несметно богаты и охотно принимают у себя друзей. Король навещал их много раз, но сами они никогда не бывают при дворе. Зато они в большой дружбе с коннетаблем де Монморанси... а значит, и с Шантийи. Дружба может показаться странной, потому что де Монморанси едва знает грамоту, а де Курси — ученый и книгочей, но они прекрасно ладят между собой. А почему бы и нет? Если я все это рассказываю вам, дорогая, то только потому, что хочу, чтобы вы знали, в какую сторону направитесь, если решите принять предложение Тома и войти в их семью.
— Могу я считать ваш рассказ советом?
Бывшая возлюбленная короля ненадолго задумалась, потом грустно улыбнулась и сказала, понизив голос:
— Да, это совет. И самый лучший, какой я могу вам дать... Если только ваше сердце не принадлежит другому. Но после бури, которую вам пришлось перенести, я не вижу более надежной гавани.
— Она надежнее, чем ваш дом?
— Я не хотела бы говорить, «в первую очередь, чем мой дом», но боюсь, что в очень скором времени пребывание в нем не будет таким безмятежным...
***
Генриетта вернулась два дня спустя, и о тишине и спокойствии можно было забыть. Мадам де Верней клокотала гневом и яростью, как вулкан. Объяснять что бы то ни было она не сочла нужным, но очень коротко поговорила с матерью, плотно затворив двери своего кабинета, откуда два или три раза донесся звук ее раздраженного голоса. И замолчала. Тишина в доме предвещала бурю. Чуть ли не целые дни мадам де Верней проводила в кабинете за написанием писем, которые отдавала в руки слугам на горячих конях — без сомнения, отправлялись они куда-то очень далеко. В других случаях она поручала их Эскоман. Эскоман, казалось, согнувшаяся еще больше под тяжестью своего горба, постоянно куда-то спешила, будто мышь, преследуемая кошкой, относя записки своей госпожи в какие-то таинственные места. Странно, но мадам де Верней сразу же после приезда обратила внимание на Лоренцу, что было недобрым знаком. Однако недовольное лицо ее разгладилось, когда она услышала о посещении мадам де Роянкур и о том дружеском расположении, какое возникло между графиней и их гостьей.
— Встреча с этими людьми — лучшее, что могло произойти в вашей жизни, — напрямик заявила она Лоренце. — Надеюсь, вы не совершите безумства, чем-нибудь их огорчив!
И, повернувшись на каблуках, вышла из комнаты, не дав возможности Лоренце даже ответить.
От Жуанвиля — он приехал три дня спустя с намерением, как он говорил, пролить бальзам на раны и болтал, по своему обыкновению, без умолку, — обитатели Вернея узнали несколько больше. Страсть короля к очаровательной крошке Шарлотте, не скрывающей, впрочем, своего удовлетворения, приобрела устрашающие размеры. Решив во что бы то ни стало выдать свою обожаемую за младшего Конде, который вовсе этому не обрадовался, Генрих устроил строптивому будущему супругу и его воспитателю, графу Белену, истерическую сцену и оскорбил обоих. Белена он обвинил в том, что тот был любовником вдовствующей принцессы из дома ла Тремуй, которая побывала в тюрьме по подозрению в отравлении своего супруга. А Конде он назвал бастардом, родившимся от любовных шашней его матушки с пажом Белькастелем.
Само собой, королевское слово было последним, и обручение все-таки состоялось — необыкновенно торжественное, в Большой галерее Лувра в присутствии всего двора. Присутствовала на нем и пышущая злобой королева, она не считала нужным скрывать ее между приступами тошноты. Зато Генрих, надушенный амброй, сиял в непривычно роскошном наряде — камзол и шоссы из серого бархата и шелка, синий бант ордена Святого Духа, плоеный воротник и манжеты из дорогого кружева. Бородку и волосы ему искусно подстригли, завили и уложили. Глаза его лучились радостью, а лицо дышало таким счастьем, будто помолвка была его собственной. По сути, так оно и было, потому что король не сомневался, что сердце и невинность его ненаглядной и обожаемой принадлежат только ему, и ни у кого не хватит духа оспаривать это право.
Разительный контраст королю составляли недовольная мина младшего Конде и несчастное лицо бедняжки Бассомпьера. Да и как не испытывать горя, видя, какой красавицы ты лишился? И еще наблюдая, до чего эта красавица счастлива!
— Больше всего меня огорчает, — жаловался несчастный Клод Бассомпьер, — что король постоянно держал ее возле себя, а во время церемонии чуть ли не опирался на ее плечо! Бог знает, что я люблю короля и всей душой ему предан, но считаю, что он обходится со мной слишком жестоко.
— Бассомпьер получил то, что заслужил, — заявила маркиза, входя в этот миг в комнату своей матери и услышав рассказ Жуанвиля. — Он должен был стоять насмерть: кому как не ему обещали эту маленькую индюшку.
— Для короля цель всегда оправдывает средства. Отказ дорого бы обошелся тому, кто неосмотрителен. Тем более что невеста не скрывает, что готова полностью отдаться Его Величеству.
— На что она рассчитывает? — проскрипела Генриетта. — Что брак будет сочтен недействительным и церковь разорвет ее союз с Конде? Что этот старый безумец Генрих получит от Папы разрешение на развод и женится на ней? Думать так, значит недооценивать королеву. Она сумеет защитить свое место на троне.
Лоренца невольно вздрогнула, подумав, уж не ослышалась ли она? Королева? Мадам де Верней сказала «королева»? Наверное, впервые в жизни она назвала этим титулом женщину, которую всегда награждала только уничижительными эпитетами!
Генриетта, распаляясь все больше, никак не могла остановиться и продолжала оскорблять короля, не обращая внимания на встревоженные взгляды матери. Наконец та попыталась ее утихомирить:
— Остановитесь, Генриетта, я вас умоляю! Я понимаю, что вы обмануты в своих надеждах и даже оскорблены, но вы прекрасно знаете, что гнев — дурной советчик и никогда не доводит до добра.
Преисполненный благими намерениями, Жуанвиль хотел помочь мадам д'Антраг все уладить, но по своему обыкновению только подлил масла в огонь.
— Ваша мать совершенно права, моя дорогая, — подал он голос. — Вы только растравляете себе душу. И если король отказался вас принять...
Он был уничтожен двумя молниями, сразу же вылетевшими из глаз мадам де Верней.
— Вы поступите разумно, Жуанвиль, если не будете сообщать об этом всем и каждому, в противном случае мы никогда больше с вами не увидимся. Кстати, имейте в виду, что я выхожу замуж за вашего старшего брата, и тогда посмотрим, посмеет ли старый вонючий козел закрыть двери перед герцогиней де Гиз!
