Развалили свой дом? Не получили квартиру в чужом? А как жить? Можно, конечно, лечь посреди улицы, накрыться одеялом и заявлять, что так лучше всего, потому что воздух чистый и не надо беспокоиться о состоянии коммуникаций. Но при чем тут тогда свой полюс и многополярный мир? Бомж не создает полюса.
Обида на отказ Запада предоставить России полноценную квартиру в западном доме (место в ЕС, Шенген, членство в НАТО и пр.) порождает острое желание въехать в какой-нибудь другой многоквартирный дом. Но такого дома-то, по существу, нет.
Ну, не строит Китай многоквартирный дом! Не строит, и все тут! Китай — это огромная семья, занятая строительством колоссального семейного коттеджа, а вовсе не многоквартирного дома. По габаритам коттедж больше дома, потому что семья уж очень большая. Но это все равно коттедж. При нем есть какая-то инфраструктура. Подключиться к ней можно, но это же не значит, что мы въезжаем в коттедж. В него чужих жильцов никогда не примут.
Зала с большим окном. В зале сидят люди и обсуждают проблемы (своих амбиций, к примеру). Время от времени они вдруг вздрагивают и поворачиваются к окну. К окну прижато чье-то лицо. Это лицо Бездомья. Люди бледнеют, отворачиваются, еще более судорожно начинают обсуждать проблемы своих амбиций. А что делать?
Вроде бы надо признать, что строительство своего многоквартирного дома — безальтернативно.
Но признать это — стыдно и страшно. Потому что сразу возникает вопрос: «На черта же предыдущий дом рушили? Потому что обои не устраивали?» И это очень больной вопрос. Рушили потому, что хотели въехать в чужой дом. И не в какой-то вообще, а в очень определенный. И как хотели туда въехать, так и сейчас хотят. А не получается. Ну, не получается! И с каждым годом (а теперь уже чуть ли не с каждым месяцем) все яснее, что нет для России в этом доме места вообще. Ориентируйся ты на эти силы, на другие… Понимай ты мир так или этак, а места нет.
Но ведь многоквартирные дома строятся не быстро. И не от безысходности они строятся, а от сверхдержавного драйва. Где он, драйв-то? И откуда его взять после случившегося?
Западные коллеги, говоря об амбициях России, восклицали по поводу недопустимости конфликта между Россией и Западом… Российские западники каменели лицами, вглядываясь в прижавшееся к стеклу Бездомье, и отвечали: «Мы не помним, когда за последние годы Россия конфликтовала с Западом. Это Запад исключает Россию не только из Европы, но и из клуба цивилизованных стран».
Да, исключает, и что дальше? Дальше говорится о том, что надо ориентироваться на собственную цивилизацию, но при этом не конфликтовать с Западом, а капитализировать свои отношения на основе противоречий… У говорящих в глазах тоска…
Говорится о том, что нельзя настраиваться на благостный лад, но одновременно нельзя допустить глобальной конфронтации идеологий. Что надо маневрировать так, как Китай маневрирует в вопросе о Тайване… А в глазах все та же тоска…
Говорится о том, что надо пообещать адекватные меры, но что никто не верит в нашу готовность принять адекватные меры. И та же тоска — бездонная и бездомная…
Время от времени восклицают: «Да хватит о суверенной демократии говорить! Мы выросли из этой модели! Мы снова стали великими! Нам не надо суверенизаторских комплексов! Они — реакция на десуверенизацию 90-х годов!»
И тут же: «Эпоха суверенизации закончена. Глобальный мир порождает десуверенизацию! Ничего другого нам не дано! Это объективно, как законы физики!«…Проходит минута — звучит признание: «Нам некуда отдавать свой суверенитет! Нет силы, которая готова его взять, дав нам что-то взамен. Мы обречены на суверенитет и не понимаем, что с ним делать».
Я сознательно не говорю, кому принадлежат какие реплики. Мне намного важнее общая картина, в которой реплики являются не четкими позициями, структурно-функциональными блоками в неких мировоззренческих системах, а мазками на гигантском полотне, разрисованном художником по имени Постсоветская Трагедийность. Художник этот колеблется между импрессионизмом и экспрессионизмом. Иногда картина напоминает плач, иногда крик (есть под таким названием полотно у Мунка). А иногда и плач, и крик одновременно. Но, в каком жанре ни рисуй полотно, как ни насыщай его деталями, главный герой — Бездомье, прижавшееся лицом к окну дискуссионной залы. И тот морок, которым оно насыщает речи дискутирующих.
Стряхивая этот морок, участники дискуссии начинают говорить о конкретике. Мол, хватит всей этой концептуальной лабуды. Надо конкретно говорить, что будем делать с Украиной, Грузией и так далее. Но всем понятно, что никакая конкретика вне стратегии невозможна. Что эффективную конкретику может породить только внятный концепт. Что из частностей стратегия не рождается. Что в частностях она запутывается. Что концепт (и его более детальные, но все равно абстрактные модификации) не умственная химера, а единственно возможное руководство к практическим действиям.
Гостиный двор… Мне скажут, что система случайных и донельзя прагматических обстоятельств привела к тому, что съезд «Единой России» проходил в этом самом Гостином дворе. Но, во-первых, мы не в 1987 году. Уже вроде все научились выбирать для своих публичных мероприятий такие места, которое не должны вызвать двусмысленных ассоциаций. Потому что противник уцепится за название места и начнет строить вокруг него негативные конструкции из этих ассоциаций.
А во-вторых, случайность — это ведь тоже «мессидж». За любыми подобными случайностями может стоять великая наблюдательница Клио — муза истории. Стоять и подмигивать: «Гости… Хозяева… Гость… Товар… Гостинцы… Гостиница…»
Субъект — это Дом. Народу он нужен, чтобы спасти Родину. Что ж, если кому-то он нужен, чтобы спасти шкуру, — чем плохо? Но этот «кто-то» не может быть отчужденным от домостроительства гостем.
Нельзя не испытать даже ничтожно малые шансы. Но чем они ничтожнее, тем точнее надо понимать, в чем они. Мне представляется, что они в проснувшейся тяге к Дому.
Только она может сыграть спасительную роль. Только она поможет нам выйти из ситуации «стратегического бездомья». Только она сможет вывести очень многих за рамки нынешней антагонистической двойственности, усугубленной ощущением фундаментальной вины. Ведь был дом — и нет его. Просто нет — и ничего взамен. Что делать тогда интеллектуалам, политикам? А главное — народу-то что делать? Народу».
Общего ответа нет и не может быть. Наверное, кто-то продолжит стучаться в двери чужого дома. И даже нельзя обвинить его в неправоте. Но если двери будут закрыты наглухо? Что тогда? Найдет ли общество в себе силы для настоящей, в высшем смысле слова нетоварной, стратегической дискуссии о развитии? Ведь мы когда-то умели дискутировать. Могли спорить до хрипоты много часов подряд, умели услышать друг друга, отсеивали тех, кому нечего сказать. Мы перешагивали через формальные регламенты и уходили от частностей. И во всем этом тогда была живая жизнь. Успеем ли мы вернуться к ее истокам или окончательная беда настигнет нас раньше этого возвращения?
У меня нет однозначного ответа на этот вопрос.
А если бы он у меня и был, то вряд ли стал бы я опрометчиво разбалтывать такую «военную тайну». В одном я абсолютно уверен — данный ответ лежит по ту сторону отчуждения, превращающего всех соискателей субъектности — в гостей. То ли в гостей, сидящих за западным столом и обзаведшихся западными дворцами и паспортами, то ли в гостей, ушедших, подобно Садко, под воду с тем, чтобы потерять различие между Родиной и приютившем гостя подводным царством, то ли в гостей Цирцеи… Но в любом случае в гостей. Однако ведь не остался Садко под водой. И спутники Одиссея все-таки освободились от чар, превративших их в новорусский… прошу прощения, древнегреческий скот.
Что может освободить от чар? Только тоска по Дому. Своему Большому Дому Развития.
Не надо бояться этой тоски. Тоска пробуждает дух странствия. Дух этот толкает в путь. И как остаться на месте, если он тебя ТАК толкает? Ну, труден путь, ну, мало шансов пройти его… И что? Имеем ли мы право отказаться от этих шансов, сколь бы малы они ни были, если других шансов у нас просто нет?
Глава VI. «Ежики» и «зайчики» с точки зрения переформатизации мира
Уже после «гостинодворских» радений, более того, после военных событий на Кавказе я вдруг услышал — больше от Медведева, но в общем-то и от Путина тоже, — что возврата к империям нет. Что империи ушли в прошлое… Словом, что переформатизация мира невозможна, новые глобальные акторы в XXI веке не могут быть созданы. И так далее.
Я не буду даже говорить о том, что к этому моменту почти все американские влиятельные в политическом смысле слова интеллектуалы назвали США или новой империей, или Четвертым Римом. Речь идет не только о неоконсерваторах, которых сейчас лишь ленивый не лягает. Речь и о Бжезинском, который поддержал Обаму, и о многих других.
