В типичной послевоенной индустриальной стране вроде Германии или Японии он мог бы снизиться до 17% к 1990 году за счет технологических инноваций. Но в США он упал до 13% в том числе из-за политики Рейгана, которая создала большой дефицит бюджета, а также привела к снижению уровня сбережений и росту инвестиций.
С 1990 по 2010 год средняя зарплата в странах, откуда США импортировали товары, резко упала. Это было связано в основном с Китаем, где производство росло, а зарплаты оставались низкими. Однако сокращение рабочих мест в американской промышленности не ускорилось. Доля «синих воротничков» в промышленности, строительстве, логистике и транспорте оставалась неизменной. Да, сборочные линии из Огайо переехали в Шэньчжэнь, но товары все равно надо было доставлять – дистрибуция и строительство компенсировали часть потерь. А доллары, заработанные китайскими производителями, возвращались в США в виде инвестиций, например в строительство жилья. Производство уезжало, но транспортная и строительная отрасли росли.
Тем временем рост производительности и неудачная экономическая политика еще сильнее сокращали долю рабочих мест. Главный эффект гиперглобализации был не в том, что исчезли рабочие места «синих воротничков», а в переходе к другому типу труда. Работа на конвейере сменилась занятостью в логистике, грузоперевозках и на стройке. Но именно гиперглобализация стала в глазах общества главным виновником бедствий рабочего класса в богатых странах.
Почему так?
Экономист Дэни Родрик из Гарварда заметил, что чем меньше барьеров в торговле, тем меньше и выгода от нее. Чтобы получить тот же эффект, нужно все больше усилий. При этом рабочие места перемещаются чаще, даже если их число не сокращается. В результате отток людей все равно увеличивается. Это вполне объясняет, почему многие винили глобализацию в своих проблемах. Особенно это касалось групп, чувствительных к переменам. Переход от производства к строительству, услугам и уходу за больными не сильно повлиял на общее распределение доходов. Но оно сильно сказалось на мужчинах: закрывались в основном мужские рабочие места, а новые открывались в «женских» секторах. Кроме того, закрывались рабочие места, ранее служивщие лифтом для малограмотных – особенно чернокожих. Для тех, кто терял шанс на подъем, гиперглобализация выглядела вполне логичным объяснением10.
К тому же рост Китая совпал с моментом, когда развитые экономики боролись за достижение полной занятости. Перестройка экономики лучше всего проходит в периоды роста, когда появляется спрос на труд и капитал. А не во времена кризиса, когда банкротства лишь вытесняют людей и капитал из старых отраслей. Поскольку «китайский шок» пришелся на пошатнувшуюся экономику, его последствия были особенно болезненными.
Так что же на самом деле принесла гиперглобализация, если не обнищание рабочего класса? Ее можно сравнить с «Прекрасной эпохой» перед Первой мировой. Тогда Британия теряла экспорт в разных отраслях, потому что столкнулась с конкуренцией Германии и США. Но фермеры в Иллинойсе, зависящие от европейского спроса, все равно ощущали себя частью глобальной экономики – пусть и неформально.
Что изменилось? Финансовые потоки стали сильнее? Скорее нет. Торговля стала важнее? Возможно – ее доля в мировой экономике чуть выросла. Но, по сути, в мировой торговле стало меньше физического труда. Торговля – это обмен: вместо одного товара, который вы теперь импортируете, производите что-то другое. Торговля влияет на заработную плату, потому что смещение производства с «того, что вы производили раньше» на «что-то другое» меняет соотношение спроса и предложения для разных видов работников с разными наборами навыков. Но если навыки прежние, больших сдвигов в зарплатах ждать не приходится.
Стала ли более важным фактором международная трудовая миграция? Нет, она стала меньше. В 1850–1920 годах каждый десятый человек в мире поменял континент проживания. После 1945 года миграционные потоки стали гораздо скромнее.
Так почему же «глобализация» обернулась таким раздражающим фактором?
Вот возможный ответ, по моему мнению: до «Прекрасной эпохи» трансграничные связи исчерпывались в основном товарами и деньгами. Передать что-то можно было, только упаковав в ящик или конверт и отправив по морю или с помощью телеграфа. Управлять чем-либо за пределами своей страны было крайне сложно. Достаточно вспомнить попытки Ford Motor Company в начале Первой мировой войны перенести сборочные линии в Британию; или британские и японские попытки использовать текстильное оборудование, произведенное в Ланкашире, на фабриках в Индии или Китае. Даже инвесторы часто не могли получить свою прибыль. Все контролировалось внутри стран, своими гражданами.
Сегодня все иначе. В условиях гиперглобализации широта межнациональных связей значительно возросла. Можно управлять бизнесом из другой страны. Можно перенести организационные схемы и производственные стандарты за границу. Можно спроектировать продукт в одной стране, а собрать – в другой. Это делает транснациональные корпорации удобной мишенью для недовольства.
А после 2007 года в условиях глобальной рецессии обществу особенно нужен был кто-то виноватый.
17. Великая рецессия и анемичное восстановление
По состоянию на весну 2007 года здравомыслящие люди, по крайней мере в США, не признавали, что долгая эпоха американской исключительности – а точнее, доминирования в Северной Атлантике – подошла к концу.
Центр инновационной экономики, компания Intel, продолжал работать, производя микропроцессоры, на которых строился цифровой сектор. Скорость и вычислительная мощность этих чипов удваивались каждые три года, и информационные технологии активно этим пользовались. Рост производительности в экономике за предыдущее десятилетие был сопоставим с показателями золотого века после Второй мировой войны1. Высокая инфляция и серьезные рецессии, способные пошатнуть экономику, в последний раз случались за четверть века до этого. Это время назвали Великой умеренностью2. Кроме того, неолиберальный курс неожиданно оказался выгоден для стран «глобального Юга» – их экономический рост стал самым быстрым за всю историю.
Да, на протяжении целого поколения стремительно росло неравенство. Но, похоже, это мало волновало избирателей. Снижение налогов, которое в первую очередь благоприятствовало богатым, чаще поддерживалось, чем порицалось. Левоцентристы считали, что должны идти на уступки правым, чтобы иметь шанс на победу. Правые же не спешили поступаться своими принципами. Недовольство неолиберализмом не вылилось в устойчивую поддержку партий, стремившихся хотя бы немного смягчить его последствия. Левоцентристы в Северной Атлантике оставались разобщены: интересы подсказывали, что левый неолиберализм может работать, что рынок можно использовать для достижения социал-демократических целей и что ускорение роста поможет переломить наступление нового Позолоченного века.
Но разумные люди могли бы понять, что фундаментальные опоры старого порядка начали разрушаться. В 1993 году конгрессмен Ньют Гингрич и медиамагнат Руперт Мердок начали собирать по всему миру – с помощью почтовых рассылок, кабельного ТВ, а затем и интернета – паству легковерных правых. С которых умело собирали пожертвования, убеждая, что их противники не просто ошибаются, а злонамеренны и аморальны. Левоцентристы же надеялись на политическое сближение:
