залитые кровью, на полу засохшие лужицы мерзкой жидкости. Над операционным столом, к которому привязан я, целый ряд аппаратов, при виде которых вздрогнул бы даже инквизитор Торквемада: дрели, пилы, зажимы, щипцы, о чьем предназначении было трудно догадаться, но чей ржавый, покрытый пятнами металл говорил о многом.
— Или же, если ты приверженец более традиционных вещей? — послышался голос Элигора. — Можем попробовать это.
Свет потускнел. Остался лишь один факел, чьего сияния хватало, чтобы разглядеть старинный каменный пол, усыпанный ползающими тварями. Стены тоже были покрыты чем-то двигающимся и щелкающим. Едва дыша, я пытался вырваться, но не мог подняться и тем более убежать.
— Как насчет сюрреализма? Тебе ведь нравятся все эти причуды в стиле двадцатого века?
Мое тело растянулось в разные стороны, глаза раздвинулись и расфокусировались. Вместо блеклого потолка над моей головой появился огромный рот с губами размером с бампер автомобиля, он хихикал и причмокивал, посылая воздушные поцелуи, и бормотал нечто непонятное, заливая мое лицо своей густой слюной. Меня окружили пауки с головами птиц и птицы с головами средневековых клоунов — они прыгали и скакали вокруг меня. Губы издали задыхающийся звук, затем округлились, как бы произнося «о», и из-за зубов начало появляться что-то серое и липкое, гигантское, словно горилла, с глазами, передвигающимися по телу, как пузырьки в газировке.
— А может, тебе начинает нравиться оригинальное оформление? — сказал Элигор, и вдруг я снова оказался в зале переговоров. — Видишь, это ведь не так важно. Ты не просто где-то, Долориэль, — ты у меня. И ты расскажешь мне, где перо. Это всего лишь вопрос времени, а у нас… впереди вся вечность.
Гигантскими волнами, быстрыми потоками огонь потек по стенам, он был красным и желтым и оранжевым, именно таким же жутким оранжевым, как и глаза Элигора. Правда, его уже не было видно. Не было видно ничего, кроме пламени.
Я чувствовал, как обжигает мою кожу. Чувствовал, как она высыхает и лопается, а затем сгорает. Я чувствовал, как мои нервы превращаются в обугленные провода, как мои мышцы слабнут и загораются, как пламя доходит до самых костей. Я ощущал то, что называют «сгореть дотла», когда пронзительная, неописуемая боль наполняет каждую клетку тела и приносит невероятные мучения. И я продолжал ощущать это. Боль не отступала. Не отступала, не отступала, не отступала…
Не знаю, когда это все прекратилось. Несколько часов спустя. Может, несколько дней. К тому времени я уже оказался в каком-то другом месте. Я был кем-тодругим. Тот, кого сожгли, тот Бобби, тот Ангел Долориэль исчез безвозвратно. Его больше не могло быть. А то, что осталось, ни на секунду не переставало кричать, я в этом уверен. Никогда не переставало гореть.
Элигор осторожно достал себе пончик.
— Последний с сахарной пудрой, — пояснил он. — Ну так где мое перо?
Я не сразу смог облечь свои мысли в слова, хотя уже видел по моим трясущимся рукам, что я снова был цел, вовсе не сожжен, словно я не терпел жестокие дьявольские мучения целую вечность.
— Иди… на хрен.
— Ну, поехали! — сказал он и приподнял свою кружку с надписью «Лучший босс мира». Меня снова охватило пламя.
Когда ему надоело баловаться с адским огнем, он придумал еще кучу способов причинить мне боль, и некоторые из них были очень изощренными. Мне приходилось смотреть, как сам Элигор и разные демоны мучают и насилуют Каз или кого-то, очень на нее похожего. Потом я увидел новую версию — теперь Каз радостно, даже с энтузиазмом, участвовала в таких же действиях, пока всего меня растягивали изнутри, сжигали, обдирали и подвергали мучениям. Элигор ничего не хотел упускать.
Естественно, я заговорил. Заговорил, черт возьми! Я сказал ему все, что знал про перо, и все остальное. Было больно. В Аду боль еще сильнее. И это была личная боль — Элигор хотел, чтобы я ее почувствовал, и он сделал так, что я не упустил ни одного мгновения. Не думаю, что это было связано с Каз, а скорее с тем, что я вообще ужасно его раздражал. Тот факт, что такой жалкий ангелочек, как я, сумел потратить столько бесконечного, ценного времени Великого Герцога. Казалось бы, он должен меня благодарить за такое разнообразие. Но нет.
Казалось, его не волнует, что я изрыгаю все секреты, которые у меня были. Элигор продолжал свои мучения. На смену огню пришла ярко-белая комната вроде чистого производственного помещения, где люди с пустыми лицами начали избивать меня железными молотками, ломая каждую кость моего тела, делая из меня котлету. С каждым ударом я издавал новый крик, а мой рот деформировался так, что почти невозможно было произносить осмысленные слова. Но они продолжали бить, а я продолжал выкрикивать все, что знал.
Темная масляная жидкость. Извивающиеся существа впиваются зубами в мою плоть и обвивают меня, словно озабоченные угри, пытаясь утянуть вниз. Мне удается вырваться, едва не утонув, я выбираюсь на поверхность, вдыхаю противный, ядовитый воздух, набирая полные легкие чего-то ужасающего, и затем снова проваливаюсь в темноту. И снова. И… ну вы уже поняли.
Гниющие скелеты пытаются съесть мое лицо, пока я пробую выбраться из кучи мусора. Это было не так забавно, как звучит.
Моя кожа сама отрывается от тела. Именно так же забавно, как это звучит.
Комната полная зубастых муравьев и мух размером с голубей. У меня нет ни рук, ни ног.
Полностью темная комната, где не было ничего, кроме разрывающей голову боли, сосредоточенной прямо в середине моего черепа, словно безумный морской еж с острыми иголками пытается выбраться наружу через мои глаза. Боль становилась все сильнее и сильнее, пока я наконец не оторвал себе голову, но она выросла снова, и весь процесс повторился.
Время от времени, чтобы напомнить мне, почему я страдал муками проклятых, Элигор возвращал меня в ту самую комнату переговоров. Он задавал мне еще несколько вопросов или повторял предыдущие вопросы. Иногда он просто смотрел на меня и смеялся, а я снова отправлялся принимать кислотную ванну или дергаться на колючей проволоке под напряжением. Пару раз он читал сообщения на своем телефоне и даже не взглянул на меня. Я видел Каз: она молча стояла возле Элигора, а он приобнял ее за шею одной рукой, будто это была курица, которой он хотел отрубить голову Ее глаза наполнились слезами, ресницы покрылись инеем, но она не тронулась с места, не заговорила.
Снова пылающее пламя, но теперь со мной вместе все мои друзья из «Циркуля»: Моника, Сладкое сердечко, Уолтер Сандерс — все
