Огромные, черные с серым звери неслись на них, топая тяжело, словно лошади, гравий из-под их массивных лап разлетался во все стороны. Морды оскаленные, видны длинные, страшные клыки, и рычат так, что дух захватывает. Элизабет-Энн несколько расслабилась, когда собаки разбились на пары и побежали рядом с кабриолетом, сопровождая его.
Как только лошадь остановилась у вытянутого симметричного здания, на веранду неторопливым шагом вышел кривоногий долговязый работник Секстона, в клетчатой рубахе, голубых джинсах и сапогах из буйволовой кожи. На голове его красовался стетсон[17]. Он лениво облокотился об ослепительно белый столб веранды, склонил голову набок и, прищурясь, смотрел на Элизабет-Энн.
— Пожалуйста, мадам, выходите медленно. — Голос его звучал сухо и строго, большие пальцы рук были засунуты за ремень.
Элизабет-Энн с опаской посмотрела на глухо рычавших собак.
— Они не тронут вас, только не делайте резких движений.
— Постараюсь, — коротко ответила она, медленно и осторожно сошла на землю и инстинктивно вздрогнула, когда подбежавшие собаки обнюхали ее.
Прошло несколько мгновений, работник сунул два пальца в рот и громко свистнул. Псы сразу же отбежали в сторону и завиляли хвостами.
Элизабет-Энн вздохнула свободнее.
— Они вас обнюхали, мадам, и больше не будут беспокоить.
Она кивнула и стала привязывать Бесси к перилам крыльца.
— Мадам?
— Да. — Она подняла на него глаза.
— Все, что привозят, принимают на заднем дворе.
Обернув еще раз вожжи вокруг перил, Элизабет-Энн повернулась к работнику, гордо вздернув подбородок.
— Я не с этим сюда приехала.
Привычным движением большого пальца он сдвинул шляпу на затылок.
— А зачем же?
— Мне нужно поговорить с мистером Секстоном об одном деле.
Он кивнул, очевидно, удовлетворившись ответом.
— Нет его сейчас. — Парень отвернулся и сплюнул жвачку. — Раньше чем через час не появится.
— Тогда, я думаю, мне придется подождать, — чуть заметно улыбнулась Элизабет-Энн.
— Дело ваше, мадам, — пожал плечами парень, — если хотите, я скажу, чтобы напоили вашу лошадь.
— Буду очень благодарна.
— Идите в дом, там девушка, зовут ее Розита, она вас проводит, передайте ей, что Джим Боб разрешил.
Элизабет-Энн кивнула и благодарно улыбнулась. Она достала из кармана сахар и угостила Бесси, потом похлопала ее по шее и стала подниматься на веранду. Здесь было значительно прохладнее.
Как только Элизабет-Энн коснулась большой двустворчатой двери, появилась служанка-мексиканка лет двадцати и сделала реверанс. У нее были блестящие темные глаза и смуглая кожа, черное, простого покроя платье доходило ей до середины икры, ворот платья украшали узкие полоски кружева. Девушка вопросительно смотрела на Элизабет-Энн.
— Вы — Розита?
Девушка утвердительно кивнула.
— Джим Боб сказал, что вы покажете мне, где я смогу подождать мистера Секстона.
А про себя она молила: «Господи, сделай так, чтобы мне не пришлось увидеться с Дженни!»
— Мистер Секстон будет позднее. Вы можете подождать в его кабинете, пожалуйста, сюда, — сказала Розита.
Элизабет-Энн прошла за служанкой в дальний конец пристроенного крыла. Казалось, они никогда не дойдут до цели. Наконец Розита остановилась перед одной из дверей.
— Подождите, пожалуйста, здесь. — Она еще раз сделала реверанс и удалилась.
Элизабет-Энн была рада осмотреть кабинет Текса Секстона в его отсутствие. Ничто так не выдает характер человека, его силу и слабости, как те мелочи, что можно встретить в комнате, где он чувствует себя наиболее свободно.
Заложив руки за спину, она стала медленно прохаживаться, с интересом глядя вокруг. Без сомнения, хозяином комнаты был мужчина. На это указывал слабый запах кожи и сигар. Потолок кабинета был сложен из потемневших деревянных брусьев. На полу, сбитом из протравленных сосновых досок, в разных местах лежали яркие, необычные по красоте коврики с геометрическим рисунком, характерным для мексиканских и американских индейцев. Над кирпичным камином висела единственная в комнате картина, написанная маслом в сочных золотистых, красных, оранжевых тонах. Она запечатлела момент, когда два сидевших в седлах ковбоя набросили лассо на быка, заставив животное упасть на передние ноги. Картина производила сильное впечатление, сочетая в себе силу, мощь и красоту. Она была полна света и движения. Элизабет-Энн смотрела на картину, и ей чудилось мычание быка, топот лошадиных копыт по твердой земле, свист рассекающего воздух летящего лассо.
Она еще раз оглядела комнату. Все здесь говорило о решительном и волевом характере хозяина, человека, с которым нельзя было не считаться.
Элизабет-Энн уже собиралась присесть на кожаный диван, но тут на глаза ей попалась стоявшая на столе фотография в серебряной рамке. Она взяла ее в руки. На снимке была Дженни. Она стояла, поставив ногу на планку изгороди, уперев руку в бок, за плечами у нее висела ковбойская шляпа, на губах — холодная улыбка.
Элизабет-Энн задумчиво рассматривала фотографию. Это была не та Дженни, которую она знала. Конечно, многое осталось прежним. Но Дженифер Сью Секстон совсем не походила на Дженифер Сью Клауни, образ которой запечатлелся в ее памяти.
Дженни держалась с подчеркнутой самоуверенностью, которую ей придавало огромное состояние мужа. Элизабет-Энн не могла не признать, что черты лица Дженни, хотя и несколько суровые, поражали своей отточенной холодной красотой.
Вдруг со двора донеслись восторженные крики. Элизабет-Энн быстро вернула фотографию на место и подошла к окну.
Один из работников водил по двору пони, на котором восседал маленький мальчик в большой, не по размеру, ковбойской шляпе, налезавшей ему на глаза.
Некоторое время Элизабет-Энн следила за происходящим. Она не сомневалась, что это был Росс, сын Текса и Дженни, которого так страстно и безуспешно пыталась увидеть тетя.
Но вдруг малышу захотелось поехать быстрее, и вмиг мирная картина исчезла. Работник сдерживал животное, а мальчик, сдернув с головы шляпу, начал его бить. Рот его сердито кривился, глаза раздраженно поблескивали, он выкрикивал с детской запальчивостью:
— Том, дурак чертов, разве ты не видишь, что я хочу ехать быстрее!
Работник спокойно вел пони, не обращая внимания на вопли мальчика, но Элизабет-Энн сразу почувствовала, как спине ее стало холодно. Словно туча закрыла собой солнце. Она видела перед собой точную копию Дженни: тот же голос, выражение лица, все, вплоть до выпяченных губ. Ребенок явно пошел характером в мать, что очень огорчало, потому что казался он таким милым и славным. Но когда он сердился, то уже не напоминал ангелочка-в лице его проступило нечто злобное, дьявольское.
