нему заявляется Борис.
Когда в дверь постучали, Гена подумал, что идет открывать разъяренной Надежде Александровне, и заранее придал лицу невозмутимое выражение, собираясь сказать нечто вроде – какими судьбами, в такой поздний час, уж не случилось ли чего. Хотелось еще сильнее разозлить ее.
Но пришлось утешать.
Усталый, потерянный, совершенно непохожий на себя, Борис плюхается на стул и с каким-то собачьим подвывом кричит:
– Не пойму, чего она добивается! Убей меня – не пойму. У тебя случайно выпить нет?
Гена видит, что Борис уже успел принять. Раньше за ним такого не замечалось. Если и выпивал, то исключительно ради деловых знакомств или с девицами, и то осторожно, а в одиночку, с тоски, да чтобы еще выпрашивать – никогда.
– Было до вчерашнего дня, да Славик завалился. Разве после него уцелеет.
– Знаешь, какую телегу она сочинила про меня?
– Знаю, был вчера в управе.
– И туда дошло. Но бог с ней, с управой, за последний год мои косточки там и перемыли, и выполоскали. Меня другое бесит – какого дьявола мои теперешние коллеги носятся с этой писаниной?
– Неужели поверили?
– Нет, конечно, последним идиотом надо быть, чтобы поверить в такую галиматью. Но не нравится мне это.
– Кому такое понравится.
– Эта стерва не остановится. Она и Ленке на службу может написать.
– Кто ее знает?.. От нее все можно ожидать. Она и мне подарочек приподнесла. Потребовала шестьсот рублей за мебель.
– Какую еще мебель?
Гена рассказывает историю появления в его комнате полированной «стенки».
– С мастерами, значит, договорилась. – Борис заходится плачущим смехом. – Ну молодец, эти полки я сгородил три года назад. И полировки я натаскал. Помнишь, в управе ремонт делали? Смотрю, Тарасов прикручивает к багажнику что-то плоское, завернутое в бумагу. А я что – хуже его? Собирался закрыть, да руки не дошли.
– Значит, полировка ворованная?
– Ты имеешь в виду, есть ли на нее документы? Есть, Генаша, Надежда такие штучки наперед видит. Но городьбу начинал я, уже и дверцы напилил, они на балконе лежали, шарниров достать не мог.
– Я сразу понял, чья работа. Фасад еще туда-сюда, а внутри как в дачной времянке. В деревне сортиры лучше отделывают. Привыкли заботиться о внешнем лоске. Да что теперь говорить, я разобрал по досточке и сложил у нее под дверью эти шестьсот рублей.
– Слушай, ты молодчина! Лучше с ней не связываться.
– Поздно предупреждаешь – уже связался. Теперь надо думать, как развязаться.
Гена специально задевает Бориса, но тот упорно не замечает уколов и переводит разговор на свои беды.
– Коварная баба. Откуда что взялось. Последняя телега, например. Зачем? Все, что хотела, получила. Все ей оставил. Вроде бы и успокоиться пора. Какая ей польза от моих неприятностей? Выживет меня с работы, уйду в какую-нибудь шарагу, и станет она получать тридцать рублей по исполнительному листу.
– В будущее смотрит. Алименты все равно скоро кончатся, четыре года она перебьется, а дальше ты один будешь страдать.
– Вот именно, кровная месть…
И вид Бориса, и голос его – откровенная мольба о сострадании. Но у Гены ни сострадания, ни жалости. Не верит он ему. Пусть рассказывает другим про свои несчастья и перед другими разыгрывает из себя жертву, перед теми, кто не видит, что жертва эта прежде всего рассчитывается за собственные удовольствия. Но с какой стати за эти удовольствия должен платить он, Гена?
Борис продолжает свои излияния. А Гена прислушивается к шагам в коридоре. Ему почему-то кажется, что с минуты на минуту должна ворваться Надежда Александровна, не может она не приехать, не в ее это характере. Влетит она, разъяренная, и увидит муженька, то-то выйдет разговорчик, будет чего и посмотреть, и послушать, и прояснить кое-что можно будет.
Но Орехова не приезжает.
11
Если не приехала – значит, должна позвонить, узнать рабочий телефон для нее не проблема. Гена ждет. Звонят из треста, звонит Славик, звонит жена сменного электрика – Орехова затаилась. Он начинает нервничать. Не нравится ему неожиданное затишье, и сразу после работы он едет на разведку.
Разобранный шкаф покоится в коридоре, разложенный на все те же аккуратные стопочки. Орехова даже и не прикасалась к нему. Дверь в его комнату целехонька, и в комнате ничего не изменилось. Гена немного обескуражен, не может он поверить, что соседка оставила его выпад без ответа. Он слышит, как Орехова проходит на кухню и отправляется на переговоры.
– Видите, как все складно получилось, а вы боялись, – говорит Гена, стараясь выдержать невинно-шутливый тон.
– Куда я дену этот хлам, чулок об него уже порвала.
– В комнате можно поставить или на дачу увезти. Дача у вас приличная, места в ней много.
– Без советов обойдусь.
– Дело хозяйское.
Орехова поворачивается к нему спиной и сосредоточенно строгает на терке морковь. Она словно забыла про шестьсот рублей, которые требовала за шкаф. Или сдалась, или выжидает подходящий момент, чтобы ужалить побольнее. Гена не очень верит в покорное смирение, но напоминать о деньгах воздерживается, не хочет лишний раз дразнить – может, и вправду обойдется. Орехова трет морковь, подчеркнуто не обращая внимания на Гену, но стоит ему направиться к выходу, и она заговаривает:
– Что же ты – шкаф разобрал, а про пол забыл? Я тебе его не дарила.
Гена останавливается, не совсем понимая, о чем идет речь, ждет, когда Орехова объяснит, но она замолкает, и ему приходится спрашивать:
– Что я еще должен?
– Деревоплита с пола мне и самой пригодится, – говорит Орехова, по-прежнему не оборачиваясь.
– А может, и двери снять, и рамы выставить?
– Двери и рамы казенные, а плиту для пола я сама покупала, документы у меня в сохранности. Так что пока ремонт не начал, советую снять ее, потом неудобно будет.
– Нет уж, снимай сама, если на то пошло, – говорит Гена, надеясь, что все кончится простой угрозой.
– Юрка, иди быстрей сюда!
Мальчишка не заставляет себя ждать, вбегает на кухню и встает между матерью и Геной. В глазах его откровенная ненависть и решительность.
– Найди топор, – объясняет Орехова, – и отдери плиту с пола, Потом отвезем ее на дачу.
Гена не вмешивается, прислонясь к косяку, смотрит, как уродуют его комнату. Топор мальчишке явно не по руке. Пытаясь убрать плинтус, он сначала царапает пол, потом пробует подцепить его со стороны стены и скалывает штукатурку. Мать топчется рядом, кричит на него, но делу ее крик не помогает. Юрка нервничает, торопится и обламывает угол плиты. Орехова вырывает у него топор, пробует сама, но и у нее ничего не получается. Бросив топор, она убегает к себе и возвращается с клещами. Пробует
