— Благодарю, — прошептала я.
Я знала, что Он услышал меня. Встав из-за пианино, я почувствовала себя совсем другим человеком. Давно я не испытывала ничего подобного. С моих плеч будто бремя свалилось. Я откинула сиденье фортепьянной скамеечки. Там было полно нот — все, что я написала за много лет. И вдруг я подумала, что могу не только петь, но и писать. Разве я должна стоять на сцене и петь? Записывать пластинки, чтобы обо мне узнали? Я кусала нижнюю губу. Господи, я так мечтала испытать это чувство, когда стоишь перед толпой с микрофоном в руке! Я порылась в нотах. Это неплохие песни, но когда эти мелодии рождались во мне, я не всегда слышала их в собственном исполнении. Когда я писала песни, душа моя очищалась. Я всегда чувствовала себя лучше, когда сочиняла. Словно что-то преодолевала и постигала. Но могла ли я целиком уйти в это? Я сложила ноты, пошла в комнату Иеремии и посмотрела на него. Что, если мне удастся заключить контракт на грампластинку, и хороший контракт? Тогда я буду постоянно в разъездах, вдали от дома. Разве не так? Иеремия зашевелился в своей кроватке. Кажется, я и так слишком далеко от тебя.
— Слишком далеко, — сказала я и вышла из его комнаты.
28
Поскольку Зора корчит из себя супервумен, пусть сама и выкручивается. Она же считает, будто я должен что-то кому-то доказать, и постоянно выставляет напоказ свои подвиги.
Она — прекрасная мать. Она оплачивает все счета. Она преподает. А теперь опять пишет песни. Мне, конечно, надо найти работу, но не раньше, чем я сам того захочу.
Признаюсь, настоящее удовлетворение я получаю лишь тогда, когда делаю мебель. Это, пожалуй, единственное, не считая Иеремии, чем я могу гордиться. Когда Зора возвращается домой, на полу у меня валяются двухметровые доски. И что, вы думаете, она говорит?
— Фрэнклин, неужели ты должен делать это здесь? Иеремия может пораниться.
У нее голова занята одним Иеремией. Зора просто зациклилась на нем. Можно подумать, что она в него влюблена: все вертится вокруг него. А я будто ее пасынок. До нее совсем не доходит, что я при этом чувствую. А у меня больше нет сил лезть из кожи вон, чтоб она хоть внимание на меня обратила, нет — и все. Да и найди я работенку, это ни черта не изменит. А мне осточертела стройка, ну хоть режь, не могу больше. И как это ей вдолбить, что когда вот так вкалываешь, вкалываешь и вкалываешь, строишь, строишь и строишь, а конца-края этому не видно и результата тоже, теряешь последнее желание работать. Вот это сейчас я и чувствую, но попробуй объясни ей все это, скажи, что ты в глубокой заднице. А я, хоть убей, ума не приложу, куда двинуться, потому весь с головой и ушел в эти деревяшки. Здесь я в себе уверен и вижу результаты. Могу посмотреть и сказать: „Это я сделал". Но Зора не хочет понять. Она занята только счетами. Как нечестно, что она одна за все платит! И платила. Но если она по-настоящему любит меня, ей бы поддержать меня, помочь мне с этим справиться, подождать, пока я наконец смогу шевелить мозгами и найти выход из положения.
А сейчас я и думать ни о чем не могу.
29
— Кому ты теперь названиваешь?
— А что?
— Последнее время, приходя домой, ты только и делаешь, что готовишь и затем садишься за телефон. А как же я?
— Что значит, как же ты?
— Могла бы и мне иногда уделить хоть немного внимания.
— А я что, не уделяю?
— Нет.
— Фрэнклин, ради Бога!
— „Фрэнклин, ради Бога, Фрэнклин, катись к черту". Ты только этого молокососа любишь, а не меня. А теперь положи трубку на место.
— Мне надо позвонить.
— Я говорю, положи трубку на место и поговори со мной.
Он выхватил трубку у меня из рук и вырвал шнур из стены.
— Ну, звони теперь. Посмотри на меня, Зора.
Он напугал меня. Иеремия копошился в своем манеже, и на мгновение я мысленно перенеслась в тот памятный летний уик-энд в Саратоге. Нет, он не будет. Он ведь обещал.
— Фрэнклин, не надо, пожалуйста.
— Ах вот что, теперь ты будешь учить меня, как себя вести, не так ли?
— Да какая муха тебя укусила? Из-за чего ты так завелся?
— Из-за всего. Из-за тебя, этого сопляка, моей рожи.
— Ты что, пил?
— Ты только и думаешь, пил ли я и сколько. Да, пил. — Он открыл шкафчик и вытащил почти полную бутылку „Джека Дэниэла". Отвинтив крышку, стал пить из горлышка. — Может, и ты приложишься? Тебе не помешало бы малость расслабить твою упрямую задницу. На, глотни.
Он направился ко мне.
— Фрэнклин, пожалуйста, прекрати.
Я отвернулась, но он схватил меня за подбородок и впился в меня взглядом.
— Да провались все пропадом! — крикнул он и с силой запустил бутылкой в стену. Стекло разлетелось во все стороны. — К черту! К черту тебя! К черту этого сопляка! К черту все на свете!
— Фрэнклин, послушай.
— Оставь меня, слышишь? Иди, названивай. Ноги моей здесь не будет.
Я стояла не шевелясь и слышала, как грохнула входная дверь. Какая муха его укусила?
— Папа, — выводил Иеремия.
Я пошла к нему; он сидел посреди манежа.
— Папа, — повторил он, а я начала реветь как последняя дура и все гладила его крошечную ручку.
— Скатертью дорога, — крикнула я.
Взяв на руки Иеремию, я поднялась с ним наверх, чтобы позвонить из спальни. Я написала Реджинальду записку и рассказала ему, почему не возобновляю уроки, а он позвонил и оставил сообщение. Он говорил, что очень огорчен, желал мне удачи и обещал помочь, если мне понадобятся какие-нибудь деловые связи или совет. Я хотела узнать, как он себя чувствует. Но его не оказалось дома, а судя по его голосу на автоответчике, все было в порядке.
Я была уже в постели, когда пришел Фрэнклин. Я никак не могла уснуть, потому что не знала, вернется ли он. Отчасти я хотела, чтобы он не вернулся. Мы, Иеремия и я, прекрасно без него обойдемся. Никакого прока от него нет. Он стал бесполезным и безнадежным эгоистом и опустошал меня. Иногда, бродя по дому, я думала о том, как встретились мы с ним первый раз и как это было прекрасно. Слушая иногда какую-нибудь пластинку, я вспоминала, как много мы смеялись. Но все это быльем поросло. Мы, в сущности, вообще нигде не бываем вместе. Он не выполняет свои обещания. Ничего не предпринимает, чтобы изменить свою жизнь хоть на йоту. Только это позволило бы мне поверить, что когда-нибудь мы действительно станем счастливы. Я устала. Устала от этой бессмыслицы и однообразия. Мы никуда не ходим. У нас никогда ни на что не хватает денег — поэтому мы только едим и ходим на работу. Нет, не о такой жизни я мечтала, и я не собираюсь с этим мириться. Мы с Иеремией заслуживаем лучшей доли.
