— Ну, про тебя и Шанса? Ведь Люси свела вас вместе, наверное, не просто так. — У него внезапно расширились глаза: — О, чел! Так у тебя теперь, может быть, тоже будет нормальный дом?
Стар вскочила на ноги и, обхватив себя руками, сердито уставилась на гостя.
— Ну и дурачок ты, Джереми! Ты думаешь, Джесс после этого захочет меня знать? Что, как только для нее все разъяснится, все мы будем жить вместе долго и счастливо? Это в твоем сказочном мире все так кончается, но только не в моем! — Она уже срывалась на крик, охваченная страхом и яростью. — Да стоит Джесс узнать, кто я такая и что я сделала, то я… то она… — Раздувая ноздри, она отчаянно пыталась справиться со слезами. Жалеть себя было совершенно бессмысленно. Стар снова тяжело плюхнулась на пол и, скрестив ноги, уткнула лицо в ладони. — Она вообще не захочет со мной знаться.
— Бог ты мой, Стар. Что ж ты такого сделала?
Она посмотрела на Джереми сквозь кончики пальцев, чувствуя, как все это начинает неудержимо выплескиваться из нее и она ничего не может с этим поделать.
— Это все случилось из-за меня.
Шанс не открывал дверь, пока она не постучалась уже в четвертый раз. А когда все же открыл — она думала только лишь вручить ему открытку и бонсай, а потом сразу уйти. Ну, может, посидеть немножко в их «форте», пока уже можно будет спокойно вернуться домой.
Стар потянула себя за рукава: воспоминание было таким отчетливым, словно все это случилось только вчера.
— Помню, как от него исходил запах чистоты. Как от белья в сушилке. А потом, когда я увидела позади него двух маленьких коровок, то просто уже не могла заставить себя уйти.
— Каких коровок? — не понял Джереми.
Конечно, это выглядело очень глупо — но Стар была всего лишь маленькой девочкой, которой отчаянно хотелось, чтобы в ее жизни появилось что-то доброе и светлое.
— Там над плитой была небольшая подсветка — такая сияющая желтым светом лампа. И вот, на краю освещенной светом этой лампы столешницы я увидела двух маленьких керамических коровок. Обе стояли на задних копытах, и на одной был передничек с буквой S, а на другой — с буквой Р.
— Солонка с перечницей?
— Ага. Я понимаю, как глупо это звучит — но его квартира была совершенно не такой, как та, где я жила. То есть она тоже была обшарпанной, с вытертым ковром и с потеками на потолке — не лучше, чем у меня, но… Это было…
Она услышала, как у Джереми как будто что-то булькнуло в горле.
— Это был настоящий дом, — закончил он за нее. И у Стар зажгло от слез глаза, потому что он ее понял. И тут она вспомнила про Джесс, с такой сердечностью обнявшую ее на кухне. Это тоже было настолько приятно Стар тогда, что сейчас причиняло душевную боль — потому что она слишком близка была к тому, чтобы все потерять. Она шмыгнула носом и смахнула слезы, туманящие зрение.
— Я спросила, можно ли мне войти, и я предполагала побыть у него лишь до тех пор, когда мне будет не опасно вернуться домой.
— Не опасно? — переспросил Джереми.
Стар встретилась с ним взглядом и на мгновение увидела себя его глазами. Девчонкой, которая жила такой жизнью, о которой он читал разве что в книжках. Девчонкой, живущей при отце, который не любил ее достаточно, чтобы вести нормальную жизнь.
Джереми между тем терпеливо ждал ее ответа, в глазах его теплилась нежность. Стар приподняла уголок губ в грустной полуулыбке:
— Мой отец торговал наркотиками. Бывало, его клиенты приходили к нам в квартиру, и, когда такое случалось, я не любила там бывать, потому что эти люди меня пугали.
— Господи… — выдохнул он, и по тому, как поникли его плечи, ему явно тяжело было услышать такое, и вообще немыслимо было представить ее в подобной ситуации. Вот и Шанс воспринял все точно так же. Стар захотелось даже обнять Джереми за такое сострадание. Но вместо этого она засунула ладони под ноги.
Шанс тогда улыбнулся и повел ее на кухню, усадил за стол, где она стала уплетать овсяное печенье с изюмом, пока не заныло в животе. И при мысли, что ей придется вернуться назад, в свою стылую вонючую квартиру, где ее ждет отец и его вечно пыхающие сигареты, и шприцы с иголками, и полиэтиленовые пакетики с каким-то белым веществом, живот у девочки заболел еще сильнее.
— И тогда я спросила: а нельзя ли мне жить вместе с ним? — При воспоминании об этом Стар низко опустила голову.
— О, Стар…
Шанс отреагировал так, как ответил бы любой восьмилетний ребенок с открытым, добрым сердцем: «Ух ты, здорово! Ты тогда можешь быть моей сестрой! У меня такая классная мама — я уверен, она согласится! Особенно, — он скорчил рожицу, — когда узнает о твоем отце».
— Он даже соорудил для меня постель на диване из ворсистого шерстяного одеяла. Не помню, думала ли я тогда, возможно ли вообще такое. Помню только, как была счастлива, представляя, что буду теперь жить вместе с Шансом и его мамой. Единственное, что мне необходимо было забрать из дома — единственное, что мне хотелось принести в мою новую семью, — это второй мамин бонсай. Один был бы у Шанса, а один — у меня. Так я себе это представляла. Вроде талисманов дружбы с дурацкой половинкой сердечка на цепочке, которые я видела у девочек в школе.
