Конец
Сказка про птичку, которую все-все обсуждали
Жила на свете одна птичка, которая мечтала побывать во множестве мест. Она не была перелётной - перелётные птахи следуют своим инстинктам. Инстинкты, как верёвки, тянут их из одного места в другое, следом за солнцем, за уходящим теплом, прочь от лап мороза, что закупоривает пруды и заставляет дым валить из труб, а пар - изо рта. Это была просто странная птичка. Странная - от слова странница. Сегодня она здесь, завтра там. Потому-то её никто не понимал. Мышка-полёвка спрашивала у ежа: "Чего хочет эта птичка? У неё нет дома, семьи и птенчиков тоже нет". "И в спячку она не впадает", - возмущался ёж и надувал щёки, как свойственно ежам.
Птичка эта была маленькая, с острым клювом, красной шапочкой и красной же грудкой, с цепкими лапками, которые позволяли ей лазать по коре и доставать из расщелин насекомых. И, в общем-то, ничем не примечательная. Разве что любопытством. Везде ей хотелось заглянуть, со всеми поболтать. Попытаться склевать самую большую гусеницу и посмотреть, кто живёт в тёмной глубокой норе. И так каждый день, каждый день на новом месте. В общем-то, кроме любопытства у неё ничего не было. Даже распорядком дня - и тем пренебрегала.
Иногда она спала по ночам, укрывшись в густой дубовой листве, поближе к стволу. Иногда, напротив, днём пряталась в высокой траве и дремала там, пока не наступали сумерки. И тогда она просыпалась и с удовольствием проветривала крылья на ночном холодке. Глаза у неё как крошечные икринки, и ночью всё казалось одинаковым и очень чёрным. Чёрные деревья, такие, что не отличишь одно от другого, даже вода - чёрная! Захочешь сесть на травинку, а потом окажется, что это камыш, который так и норовит искупать тебя в пруду. А оттуда смотрит какое-то чудо-юдо, разевает рот и шевелит плавниками.
"Привет! - чирикает птичка. - Извините!"
Она зажмуривается, бьёт крыльями и, поднимая тучи брызг, взлетает. Ночью, конечно же, страшно, но ещё и страшно интересно. Неизвестные создания выползают из своих нор, шевелят многочисленными ногами и чистят пёрышки. Летучие мыши кажутся удивительно гладкими, когда касаются тебя в полёте крыльями. Вороны становятся дырами в полотне ночи. Сидит на суку такая дыра в форме ворона, закрывает звёзды, и только по движению клюва можно понять, что это ворон и есть. Птаха проносится над их головами, трепеща всеми пёрышками от страха, а вороны переговариваются хриплыми голосами:
"Чего эта дневная пигалица забыла в такое время? Это время только для нас, больших страшных птиц, которые знают, что ночные мотыльки самые мясистые, как раз для наших клювов", - проговорил один ворон.
"И для соловья", - отвечал другой.
Первый сказал:
"Я давно ему пытаюсь втолковать, что песни его лучше подойдут к дневной поре или к закатной. Там у него будет более благодарная публика, чем мы".
Тем не менее право соловья вести ночной образ жизни никто даже не думал оспаривать. Соловей честно спит днём и просыпается от гудения ночных стрекоз. А эта птица - ни то ни сё. И днем глянешь - сверкает своей малиновой грудкой, и ночью надо ей скакать по веткам и ронять на головы спящих семена-вертолётики.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Третий ворон вмешался:
"Я слышал, эта же птаха летала вчера в предрассветный час: самый мрачный и тихий, когда даже соловей не решается петь. Самого сыча она напугала так, что тот теперь заикается. Икает, то есть. Вместо "ух, ух" говорит "ик! ик!".
Вороны замолчали. Только перья, возмущённо топорщась на головах, выдавали их отношение к этой маленькой птице.
Днём тоже не до сна. Высоко в небе клин журавлей начинает свой полёт. Птичка видит их и захлёбывается от восторга. Такие большие! Такие гордые! Вот бы с ними улететь. Она устремляется вверх, каждую секунду ожидая, что проткнёт клювом облака. Но едва она оставляет позади макушки лесных великанов, как порыв холодного осеннего ветра подхватывает её и сносит прочь.
Журавли уже далеко. Птаха сидит на верхней ветке осины, провожает их, поворачиваясь то одним, то другим глазом, пытаясь разглядеть, не пойдут ли где на посадку. Вот бы долететь и расспросить обо всём, что видели они в дороге.
Смену сезонов она видит впервые, и всё, даже самая малюсенькая мелочь, которой не было вчера и которая вдруг настала сегодня, её восхищает. Вода в лужах холодная и сладкая, по утрам она покрывается корочкой льда. Наступает зима. Первый снег в этом году выпадет и сразу почувствует, что природа уже его заждалась. Помурлычет немного, устраиваясь на листьях увядших папоротников, похрустит да уснёт до весны. Вместе с ним уснёт и ёж в своём доме под трухлявым пнём. Ещё до снега у ежа всё готово к зиме. Пол устлан листьями уходящей осени, кладовые набиты ранетками и желудями. Со спокойной душой он укладывается, забывая снять с иголок последнюю партию грибов. В его доме пахнет опилками и сушёными грибами, личинки светлячков ползают по стенам и слабо-слабо светятся, создавая атмосферу уюта и тепла.
Когда на пень присаживается отдохнуть лесник и раскуривает трубку, старое дерево скрипит до самых корней, паучки отваливаются с потолка и падают ежу в постель, но он в полудрёме только переворачивался на другой бок. Спать ещё долго, и нужно использовать это время с толком. Некогда думать о такой мелкой помехе, как лесник. Даже если он в плечах два аршина. Даже если у него борода до пояса, а пальцы такие, что могут гнуть железо.
После лесника на пенёк усаживается птичка. Она прыгает, стуча коготками по коре, но ежу уже всё равно.
"Ты спишь, спишь, спишь?.. - чирикает она. - Выгляни, выгляни, посмотри, какой чудесный снег!"
Нет ответа. Птичке стало холодно, и она распушила перья. Нигде не осталось приветливо шуршащей листвы, в которой можно укрыться даже от сильного ветра. Деревья стоят голые, как огрызки яблок, и такие же тёмно-коричневые. Только ели остались зелёными, да ещё накинули на плечи снежные косынки, но ели - такие создания, что никого к себе и близко не подпускают. Колючие, ууу...
Но птичка не унывает. Она прыгает по снежной шапке на пеньке, а потом оборачивается и рассматривает свои следы.
