Кидд живо успокоил своего благодетеля, он бегло процитировал наизусть все, что было в письме, до приятно потрясшей его воображение подписи.
Его превосходительство вздохнул с облегчением:
— Хорошо. Надеюсь, все это сохранится в вашей памяти до суда.
Лицо Кидда сделалось испуганным.
— Вы заберете письмо у меня?
— Разумеется. Представьте, что будет, если его у вас отыщут!
— Но я не могу его вам отдать.
— Что такое? Не говорите глупостей. Это письмо — улика, страшная улика.
— Здесь написано «верная и любящая жена Камилла», я не могу с этим расстаться.
Губернатор хотел было прийти в ярость, но тут ему пришло в голову другое решение.
— Я понял, что нужно сделать. Дайте мне письмо. Дайте, дайте, ваша любимая и верная жена останется с вами. До самого конца. До гробовой доски.
Лорд Белломонт сложил лист поперек, а потом аккуратно разорвал по сгибу.
Кидд получил дорогую для него часть послания, а его превосходительство оставил у себя важную и опасную.
— Вы удовлетворены?
— Спасибо, милорд, вы так добры, — с чувством сказал капитан.
— Ну что ж, тогда до встречи.
— А когда состоится суд?
— Завтра.
Когда Кидда ввели в клетку, которая отделяла скамью для подсудимых от остального зала, он был совершенно спокоен. Немного мешали кандалы, причем не физическим своим звоном. Капитану было неловко перед собравшимися в зале господами за свой странный вид.
К тому же он был небрит.
Кому-то пришло в голову, что в таком виде, да еще в рваной одежде, он больше будет походить на настоящего представителя Берегового братства.
Капитан пробежал глазами по рядам тех, кто сидел слева от него на деревянных скамьях. Конечно, это смешно, но в глубине души, в глубине ее глубины, он надеялся увидеть в зале среди сотен чужих глаз глаза Камиллы. Насколько ему было бы легче в ее присутствии выполнить то, о чем она просила в письме. Он держался бы так, что ей понравилось бы.
Нет, Камиллы нет.
Две сотни представителей лондонского любопытства и больше ничего.
Из высоких узких окон в левой стене на сдержанно гудящее собрание падали наклонные столбы солнечного света.
Припозднившиеся джентльмены суетливо сновали между рядами.
У входа в зал высились черно-белые фигуры судебных приставов в коротких простых париках.
Напряжение нарастало.
Дамы обмахивались веерами и что-то шептали друг дружке на ухо. О чем они шептались, понять было легко. О том, какое впечатление произвел на них легендарный морской преступник.
Высказывавшиеся мнения были большей частью не в пользу капитана Кидда. Узнав об этом, он вряд ли бы расстроился. Ему было довольно хорошего отношения одной женщины на этом свете. Жаль, что она так далеко.
Нетерпение в зале нарастало и даже становилось как бы физически ощутимым.
Но все на свете рано или поздно начинается.
Секретарь суда ударил деревянным молотком в начищенный медный гонг.
— Суд идет!
Суд вошел, и все встали.
Кидд посмотрел на господ, которые думают, что будут решать его судьбу. Он посмотрел на них, и в груди у него что-то неприятно шевельнулось.
Парики!
Судья, королевский прокурор, секретарь суда. Все эти господа были в строгих судейских одеяниях и совершенно одинаковых париках.
Он успел усвоить, что ему не надо ждать ничего хорошего от группы людей, одетых подобным образом.
Впервые он столкнулся с таким собранием одинаковых париков на борту «Веселого бретонца» и тут же попал в переделку.
Второй раз парики сошлись по его поводу в доме с камином. Результатом оказалось двухлетнее плавание.
Теперь парики займутся им в третий раз.
На мгновение сердце подсудимого сжалось. Он показался себе одиноким и всеми покинутым.
Но состояние это продолжалось недолго.
Кидд вспомнил о своей любимой супруге.
Вспомнил об их последней ночи.
Вспомнил о ее последнем нежнейшем письме.
И дух его окреп и наполнился уверенностью и счастьем. Он как на убогих смотрел на этих людей, собравшихся его судить и смотреть, как судят.
Что они знают о жизни и счастье!
Судья Эбингтон посмотрел на улыбающегося субъекта за решеткой и спросил:
— Ваше имя?
Дальше все развивалось как по писаному. Писанному Камиллой.
Прокурор и судья задали Кидду все те вопросы, что были заведомо предсказаны в письме его супруги. И в этом Кидд видел лишнее доказательство того, что миром правит их любовь, а не казуистика судейских крыс.
Кидд отвечал быстро, просто и точно, сам получая удовольствие от своих ответов.
Допрос пытались сделать перекрестным, но и это ничего не дало.
Эбингтон смотрел на него как на сумасшедшего.
— Я в последний раз вас спрашиваю, подумайте, Кидд, может быть, вы забыли, не получали ли вы в Адмиралтействе каперское свидетельство на право приватирства французских судов?
— Нет, не получал.
— Ни у лорда Адмиралтейства, ни у нью-йоркского губернатора, ни у кого другого?
— Именно так, ваша честь.
— То же самое вы хотите сказать и по поводу любых других бумаг помимо каперского свидетельства?
— Да, ваша честь.
Прокурор вскочил со своего места, что ему приходилось делать крайне редко во время иных процессов. Он был раздражен, почти не скрывал этого.
— А чем же вы тогда объясните слухи о том, что имеется некий декрет его величества, дающий вам право арестовывать пиратские корабли?
— Я ничего не знаю об этом, сэр.
— И о том, что он попал в руки посла Великого Могола?
— И об этом, сэр.
Судья и прокурор не удовлетворились одним наскоком, они в течение нескольких часов разными способами пытали капитана, подлавливая его на противоречиях.
Было видно, что им известно не меньше, чем тому, кого они расспрашивают.
— Кидд, почему вы сказали о том, что «Рупарель» и «Кедахский купец» имели французские паспорта?
— Потому что я захватил их не ради их паспортов, а ради тех ценностей, что были у них на борту.
— Получается, что вы захватили бы их даже в том случае, если бы эти корабли были английскими?
Капитан на секунду задумался, сличая свой предстоящий ответ с духом пожеланий Камиллы.
— Да, ваша честь, получается.
После нескольких мгновений потрясенного молчания суда и зала заседание продолжилось.
Спрашивали, знал ли Кидд об окончании войны к тому моменту, когда нападал на «Купца».
Спрашивали, убил ли он канонира Мура.
Собственноручно ли убил.
За что.
В зале сидели не обыкновенные зеваки. Большинство составляли люди, не хуже судей и Кидда понимавшие суть происходящего. Поминутно из зала кто-нибудь выходил с озабоченным лицом, наверняка чтобы сообщить кому следует о ходе процесса.
