Впервые за все время Боуман слышал позади себя тяжелое, хриплое дыхание цыган. Ясно, что они тоже дико устали. Но, бросив беглый взгляд через плечо, он понял: оснований радоваться нет. Он явственно слышал преследователей, потому что сейчас они были намного ближе, чем раньше. Они тяжело дышали, их лица были искажены от напряжения и покрыты потом, они иногда оступались на неровном булыжном покрытии, потому что ноги уже не слушались их. Но теперь они находились на расстоянии только пятнадцати ярдов, потому что Боуман часто замедлял бег в поисках возможного укрытия. Однако их приближение привело его к единственному неизбежному решению: у него больше нет времени и необходимости искать укрытия где бы то ни было, ведь он находится в пределах их видимости, и они, безусловно, увидят его маневр и последуют за ним. Единственное спасение он мог найти только в руинах древней крепости Ле Боу.
По–прежнему тяжело поднимаясь вверх по булыжному покрытию, Боуман подбежал к металлическому ограждению, очевидно полностью преграждавшему тропу, в которую постепенно превратилась дорога.
«Мне придется повернуться и драться, — подумал он. — Мне придется повернуться, и все будет кончено через пять секунд». Однако в этот момент он заметил узкий проход между металлическим ограждением и будкой в неглубокой нише, вероятно служившей кассой для взимания платы с туристов, желающих осмотреть развалины древней крепости. Увидев эту лазейку, Боу–ман почувствовал значительное облегчение, но даже в этот момент две мысли пришли ему в голову: первая, совсем не подходящая к ситуации, заключалась в том, что место для кассы выбрано неудачно, так как скупые люди могли бы воспользоваться лазейкой, чтобы не платить за вход; вторая — что это удобное место, чтобы принять бой, так как преследователи могли протиснуться в эту щель боком и по одному и будет нетрудно выбить ногой зажатый в руке нож. Но, к счастью, его осенила и другая мысль: пока он будет наносить удар одному из них, двое других будут иметь возможность точно метнуть в него свои ножи через ограду со стопроцентной вероятностью попадания, так как расстояние До него всего лишь два–три фута. Итак, Боуман продолжал бежать, спотыкаясь и оступаясь на каждом шагу, с трудом переставляя ноги. Вряд ли вообще можно было назвать это бегом.
Небольшое кладбище тянулось справа от него. На мгновение он представил жуткую перспективу смертельной игры в кошки–мышки среди могил и тут же выбросил эту мысль из головы. Он пробежал еще пятьдесят ярдов, увидел перед собой открытое плато Ле Боу, где спрятаться было невозможно и единственным путем к спасению была возможность спрыгнуть с одной из отвесных скал, которые окружали это плато, в пропасть. Боуман резко повернул налево, пробежал вверх по узкой тропинке, идущей мимо разрушенной часовни, и вскоре оказался среди каменных развалин крепости Ле Боу. Он оглянулся и увидел, что расстояние между ним и преследователями увеличилось до сорока ярдов, что было неудивительно: ведь это он, а не они, боролся за свою жизнь. Он взглянул вверх, увидел высоко в чистом небе яркую луну и крепко выругался, вероятно страшно оскорбив этим всех поэтов, и живущих, и уже отошедших в мир иной. В безлунную ночь он мог бы довольно легко оторваться от своих преследователей среди нагромождения внушающих страх развалин.
А они бесспорно внушали страх. Находиться среди разрушенных каменных строений не доставляло Боуману никакого удовольствия. Но, когда он взбирался, падал, карабкался и оступался среди этих развалин и ему явно было не до восхищения окружающим ландшафтом, его все же не покидало ощущение величия и грандиозности этого места. Трудно было представить, что где–то еще могут существовать подобные развалины: запущенные, грубые, наводящие ужас своей дикой красотой. Насколько хватало глаз, были видны груды обломков, разрушенные строения высотой до пятидесяти футов; огромные, устремленные в ночное небо разрушенные опоры; столбы, возвышавшиеся на вертикальных отвесных скалах и казавшиеся их естественным продолжением, — в некоторых случаях это так и было; природного происхождения ступени в изуродованных трещинами скалах; печные трубы, торчащие из развалин бывших строений; сотни отверстий в горных образованиях — в некоторые из них с трудом мог бы протиснуться человек, а другие свободно могли бы вместить двухпалубное судно. Причудливые тропинки, проходящие по горам, одни — естественные, а другие — сделанные руками человека, вертикальные и горизонтальные, некоторые достаточно широкие, позволяющие проехать экипажу, запряженному четверкой лошадей, другие узкие, извилистые, по которым боятся ходить даже глупые горные козы. Кругом громоздились обломки, одни — с кулачок ребенка, иные — размером с загородный дом. И все здесь было белым, зловещим и мертвым. В чарующем лунном свете все выглядело жутким, чужим и внушающим страх, подобного места Боуман никогда раньше не видел и, конечно, никогда не выбрал бы добровольно для своего пристанища, но сегодня именно здесь он должен был или выжить, или погибнуть.
И они — Ференц, Коскис и Говал — должны были здесь выжить или умереть. Когда Боуман пришел к такому выводу, у него не осталось больше сомнений: он должен сделать выбор. Этот выбор был основан не только на инстинкте самосохранения, хотя Боуман и не отрицал его важности. Эти люди были существами, творящими зло, ими владела одна всепоглощающая страсть — убить Боумана, что для них не составляло труда с точки зрения морали. В этот момент и для самого Боумана не существовало ни морали, ни законности — одна голая логика. Если они сейчас убьют его, они и впредь будут — Боуман не сомневался в этом — совершать свои гнусные преступления. Если он убьет их, то предотвратит другие преступления. Все очень просто. Некоторые люди, совершившие тяжкое преступление, заслуживают смерти, однако закон не может их покарать до тех пор, пока не будут раскрыты эти преступления. И дело не в том, что закон несовершенен, а в том, что каждая демократическая конституция защищает права человека, и закон, пока преступление не совершено, не в состоянии наказать тех, чьи злобные намерения направлены на совершение тяжких преступлений. Это одна из тысячи историй о добре и зле. И по простой случайности, отметил про себя Боуман грустно, он оказался в роли того, над кем должно совершиться зло.
Его страх прошел. Ум работал четко и хладнокровно. Ему необходимо подняться выше. Если он поднимется на такую высоту, где они не смогут достать его, ситуация изменится: даже если они не оставят попыток добраться до него, опасность значительно уменьшится. Он взглянул на высокие, изрезанные трещинами скалы и руины, купающиеся в белом лунном свете, и начал взбираться наверх.
