— Нашел место, начальник! Скоро в гости позову.
— Снял комнату?
— Ничего такого! Никто не пускает. Но я нашел хорошее место. Только небольшой ремонт надо и шик-блеск навести. Жить можно!
Как потом выяснилось, старший механик присмотрел заброшенную полуразвалившуюся кузницу…
Дмитрия Ионыча он встретил еще в Кузбассе, когда прибыл после окончания института в геологоразведочную партию. Далманов невольно обратил внимание на рослого, плечистого человека с черными усиками и с южной, нездешней смуглостью лица. И еще бросились в глаза накачанные мышцы — было видно, что человек этот довольно долго занимался спортом: то ли тяжелой атлетикой, то ли борьбой, а может, и натягивал боксерские перчатки. Не оттого ли шрам на левой брови? Говорил он с акцентом, и Далманов не мог определить, с каким именно. Фарман спросил у главного геолога, показывая глазами на механика:
— Скажи, пожалуйста, кто он по национальности? Никак не могу отгадать.
— Дмитрий Ионыч? Он румын.
— Румын? — удивился тогда Фарман, впервые встречая «заграничного» человека, специалиста, трудягу, да еще не где-нибудь, а в такой глуши.
— Самый настоящий румын. Наш доктор по машинам. Профессор!
Вскоре Далманов сам убедился, что Дмитрий Ионыч действительно доктор по машинам. Забарахлил один из дизелей. С него, еще пышущего жаром, стянули металлическую рубаху. Двое ремонтников полезли внутрь и сосредоточенно копались в сердце машины. Чертыхаясь, они никак не могли отыскать повреждение.
Власеску проходил мимо. Шел с женою в клуб, посмотреть новую кинокартину. Жена у Дмитрия Ионыча работала в партии геологом. Симпатичная женщина, энергичная, живая, с бойкими черными глазами и пышной копной вьющихся волос.
— Эй, артисты, выключите, пожалуйста, свое радио, — не вытерпел Власеску. — Машина не человек, ругательства не понимает!
Ремонтники даже головы не повернули. Дмитрий Ионыч, извинившись перед супругой, подошел к машине.
— Давай ключи!
Закатав рукав белой рубахи, Власеску не спеша обошел дизель, подвигал рычаги управления, похлопал ладонью, словно врач по спине пациента, а потом начал «выписывать рецепт»:
— Продуйте маслопровод… И еще в поршнях… Да подтяните слегка…
Ремонтники слушали почтительно. Авторитет механика был непререкаем, даже самые старые слесари не могли припомнить случая, чтобы Власеску ошибся. Через несколько минут дизель гудел ровно и весело.
Потом Фарман ближе узнал Дмитрия Ионыча. Когда-то этот человек действительно занимался спортом. И не просто занимался, а был чемпионом по боксу среди мастеров румынского королевского флота… Судьба его была и горькой, и радостной. Из родной Молдавии она забросила его в далекую Сибирь, и здесь он нашел свое призвание.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
1
Место для первой скважины Далманов определял совместно с геологом Елизаветой Борисовной Власеску и Евграфом Тепловым, молодым техником-геологом. Высокий, худой, с веселым веснушчатым лицом, Теплов заметно волновался. Еще бы! То была первая в его жизни, определенная лично им «точка». Два месяца назад он прибыл с товарищем в Колпашево с направлением на работу после учебы. А когда Далманов проплывал со своими баржами на Север, Теплова перевели в его партию.
Еще утром Евграф не подозревал, что судьба уготовила ему перемену. Незадолго перед обеденным перерывом в геологический отдел пришел начальник экспедиции и с ним Далманов. Этого жизнерадостного кавказца Евграф уже приметил. В отделе поговаривали, что тот вербует специалистов на Север, но желающих оказывалось мало.
— Вот тебе, Фарман Курбанович, два техника, — начальник экспедиции показал на Теплова и его товарища. — Оба молодые, холостяки. Выбирай любого!
У Евграфа кровь хлынула к лицу, ему стало не по себе. Можно же было вызвать в кабинет, предупредить, поговорить… Может быть, он и не против поездки, но только надо бы по-человечески. Ведь не лошадь же отправляют… Но вспылить не успел. К нему подошел Далманов и дружески посмотрел в глаза:
— Сибиряк?
Евграф кивнул. Конечно, сибиряк. Конечно, к тайге не привыкать…
— Такие нам нужны, понимаешь? Очень нужны. Большое дело начинаем! Поедешь с нами в Усть-Юган?
Евграф задумался. Бросил взгляд на товарища. Тот нагнул голову и старательно затачивал острие карандаша. По напряженной позе, по опущенной голове понял — отсюда уезжать не хочет. А кому-то из них двоих надо было решаться. Эх, была не была! И Теплов встал.
— Можно и поехать, а чего же! Если начальство наше возражения не имеет.
И засмущался. И невольно уловил на себе взгляды сослуживцев. Кто-то смотрел с сочувствием, кто-то укоризненно качал головой… Никто в геологическом отделе не предполагал, что через четыре года они будут читать в газетах фамилию молодого техника-геолога и завидовать этому веснушчатому длиннорукому парню, ставшему участником великого открытия…
Но до тех дней еще надо было дожить. Сейчас было лишь начало, и он помогал Фарману Далманову определить первую «точку».
Место под буровую обычно определяют в кабинете. Изучают карту, составленную геофизиками. Они прощупали подземные горизонты и обнаружили неровности, выгнутые в купол пласты земли. «Точку» стараются поставить на вершине той самой выпуклости, ибо здесь больше шансов встретить нефть или газ… У Далманова под рукой не имелось подробной карты. Геофизики, которых встретил в Колпашево, лишь указали на предполагаемые подземные неровности. Вспомнил слова Василия Зотова, руководителя партии: «Сюда бы сейсморазведчиков, чтобы хорошенько прощупали… Вам легче было бы вести разведку».
Конечно, намного легче. Шли бы не на авось. Далманов уважительно относился к науке. К геофизике особенно. Очень полезная наука! У нее большое будущее. Геофизики «смотрят» под землю, составляют свою карту. Но у них общее представление о подземных горизонтах. И в тех местах, где замечены на глубине какие-то неровности, появляется отряд сейсморазведки. Прощупывают землю взрывами. Отраженные волны фиксируются чуткими приборами, записываются на ленту. Их расшифровывают и показания наносят на карту подземных горизонтов. Имея такие сведения, конечно, можно более уверенно определять место под буровую. Не гадать на кофейной гуще.
А под ногами чавкала раскисшая земля. Ветер нес косые линии дождя и мокрого снега. Карта в руках Далманова намокла. Подземный купол, конечно, где-то здесь. Но где именно поставить «точку»? Где?..
— Фарман Курбаныч!.. Спутник! — кричала издали рассыльная, размахивая бумажкой. — Только что передали… Радист послал.
— Какой спутник? — Фарман недоуменно уставился на рассыльную.
— Наш, советский! В космос улетел!
Новость окрыляла и ободряла. Впервые человек вырвался из плена Земли. Космос! А тут под ногами — нефть.
— В какой замечательный день ставим нашу «точку»!
Раскисшая глинистая земля вцепилась в сапоги, сделала их пудовыми. Нелегко шагать по этому жидкому полю, поросшему щетинистыми кустами, окруженному хмурой тайгой. Но Фарман не чувствовал усталости, неутомимо носился с одного края к другому, измерял, прикидывал. Сейчас самый ответственный момент. И он сердцем чувствовал эту ответственность. То были шаги в будущее, в великий безвозвратный путь. Никогда еще и никто не шествовал по этой заброшенной богом земле с таким горячим желанием найти исполнение своих надежд. Он шагал полем и спускался в балку, поросшую высокой колючей травою, которая цеплялась за одежду и не давала ходу, пытаясь задержать, не пустить, словно знала, что наступают великие перемены и… конец их вольготному житью. А Фарман чувствовал, что узнал больше, чем положено одному человеку, и спешил поделиться своей верой. Незнакомая, но родная земля, оголенная, серая своей скупостью, казалось, давно ждала его, человека, понимающего и видящего насквозь.
— Вот тут и забуримся, — выдохнул, наконец, Фарман, облюбовав место неподалеку от кедрачей.
2
Далманов переживал то особенное душевное состояние, когда удивительно легко и слаженно работается. Сложное становится вдруг простым и ясным; все то, над чем мучился вчера и прошлые дни, оказывается не таким уж мудреным и запросто распутывается, ибо найдена главная нить в замысловатом узле жизни.
Он сам не мог бы толком объяснить свое состояние, но люди называют его одержимостью. Такая обжигающая одержимость овладевала им всегда, когда хотел сделать что-то нужное, безотлагательное, очень важное, чтобы посредством своей работы, силою правильного понимания своего смысла на земле исполнить свое назначение. Фарман как бы отрешался от себя, забывая свое личное «я», поднимаясь над самим собой, подчиняясь какому-то высокому призыву, и загорался весь нетерпением и азартной радостью. И зажигал всех вокруг себя этим азартом, верой в то, что от исполнения этой простой мечты весь уклад жизни таежной глухомани должен измениться и население почувствует освобождение от заброшенности. Живая черная кровь земли должна принести обновление, утвердить новую жизнь и рассеять серый сумрак существования, внести уверенность, что тьма глухомани не вечна, а есть лишь густой туман перед рассветом. Он своими руками делал это превращение, приближая рассвет, потому что сам верил и воодушевлялся своей работой, приняв ее в свое сердце не как службу, а как смысл существования.
