— Ладно, скажу серьезно. На месте секретаря райкома я бы тебя выгнал из кабинета.
Волох залпом осушает свой бокал, вытирает платком рот.
— Я это знаю… Только вот, — он безнадежно разводит руками, — ничего не могу поделать с собой, и все!
Я задумчиво барабаню пальцами по столу, обвожу взглядом комнату. Стены увешаны фотографиями Вадима. Сквозь полурастворенную дверь спальни видно изголовье маленькой кровати. Тоже Вадима. Каждая вещь в доме кричит о Вадиме. Из каждого угла смотрит он. Вадим все еще жив в этом доме.
Голос Олега звучит совсем тихо, как шепот:
— Зачем ты пришел ко мне?
Я поднимаю голову и сталкиваюсь с его твердым, неломающимся взглядом: отвечать придется — Олег, видимо, перехватил мой взгляд, когда я смотрел на столик с игрушками Вадима, и может истолковать его неверно и обидно для себя.
Пытаюсь отшутиться:
— Затем, что мне нравится иметь дело с людьми повышенной щепетильности. Их так редко встречаешь.
— Пожалуйста, не говори загадками.
— Видишь ли, попав в такую же переделку, люди, как правило, начинают объясняться мне в любви и преданности. Ты делаешь наоборот. Это чего-нибудь да стоит.
Волох медленно ставит бокал на стол, с явно преувеличенным интересом смотрит на меня.
— О людях ты не шибко высокого мнения, скажем честно. Ты уж прости, я ведь не умею говорить намеками.
Что верно, то верно. Но за это полушутливое признание я готов набить ему морду. Кажется, мне было бы легче, если бы он сказал: ведь ты не веришь мне, хотя мы не первый год друзья. Но ему и в голову не приходит эта мысль.
Я говорю устало:
— Известная недоверчивость…
— Скажем яснее: подозрительность, — уточняет он.
— Недоверчивость, — упрямо настаиваю я, — это ведь в какой-то мере наша профессиональная обязанность.
— Да ну! С каких это пор?
— Не преувеличивай, я сказал — в какой-то мере.
— Ерунда. В таких вещах меру никто не устанавливает, — обрывает он. Затем встает и в носках бесшумно ходит по комнате. Походка у него развалистая, как у медведя. — В технике существует такое выражение: моральный износ. Это когда оборудование на ходу, но его надо выбрасывать.
Я поднимаю бутылку, легонько встряхиваю, выливаю оставшееся вино в свой бокал и пью.
— Не знаю, Олег, возможно, ты прав.
— Тебе очень трудно приходится?
— Ну, это уже из другой оперы, — смотрю на часы. — Устал я очень. Спать хочется. Ты бы все-таки зашел как-нибудь, а то Мария коситься стала на меня.
— Приду, конечно, — ворчит он беззлобно. — А от моего дела ты лучше откажись, не ровен час, неприятности наживешь. Ведь все знают, что мы друзья.
Он даже сейчас беспокоится обо мне. Я готов послать его к черту.
— Посмотрим, что экспертиза покажет, — говорю я. — Спокойной ночи, Олег.
— Будь здоров, Алешка.
Дверь за мной закрывается. Во мне тягостное ощущение того, что мы сейчас простились всерьез и надолго.
От дома до прокуратуры километров пять. На электричке можно доехать за несколько минут, благо станция всего в двадцати шагах. Утро теплое, золотистое. Солнце, едва поднявшееся над ближайшим холмом, бьет мне в глаза. Я решаю пройти эти пять километров пешком, через пустырь. За последнее время мне так редко удается хорошенько прогуляться, что я заранее радуюсь предстоящему путешествию.
Утренний прохладный ветерок врывается в распахнутый ворот моей сорочки, раздувает ее парусом на спине, ласково щекочет грудь, разгоряченную от быстрой ходьбы. Неприятный осадок от вчерашнего разговора с Олегом и Марией, тревоживший меня всю ночь, постепенно исчезает.
В прокуратуру я прихожу в десятом часу утра. Проходя по коридору, вижу женщину. Поразительно знакомое лицо. Я останавливаюсь как вкопанный. Это же Олеся… Одетая с ног до головы в черное, она сидит напротив комнаты следователя и смотрит в раскрытое окно. Мне не очень приятна эта неожиданная встреча с бывшей женой Олега.
Увидев меня, Олеся быстро встает, оправляет платье.
— Алексей! Боже, целую вечность не виделись!
— Да, пожалуй, не меньше, — говорю я с холодной учтивостью. — Что вы тут делаете?
— Я к следователю пришла. Впрочем, вас тоже хотела видеть.
— Что ж, пройдемте в кабинет.
Я пропускаю ее вперед и, пока она проходит в дверь кабинета, внимательно присматриваюсь к ней. Она по-прежнему хороша. Даже черное траурное платье не старит ее. Тот же гибкий стан, та же гордая, царственная посадка головы. Время, видимо, несется мимо, не касаясь ее…
— Я знаю, Алексей… — несколько смущенно начинает Олеся. — Я знаю, что вы всегда относились ко мне немного, как бы Это сказать… ну… неприязненно, что ли… предвзято…
Да, видимо, она куда проницательнее, чем кажется с виду.
— Разве это имеет отношение к делу? — мягко перебиваю я. — Впрочем, если говорить в таком плане, то вы ошибаетесь. Я к вам никак не отношусь. Хотя бы потому, что мы не виделись целую вечность.
Олеся недовольно пожимает плечами.
— Право, я даже не знаю, сказать ли вам: спасибо хоть за это?
— Лучше переходите прямо к делу.
— Как угодно, — сухо отвечает Олеся. — Я хотела посоветоваться с вами. Мне сказали, что я имею право на пенсию, муж все-таки умер при исполнении служебных обязанностей… или как там называется.
— У вас есть дети? — спрашиваю я.
— Нет.
— Вы трудоспособны?
— Очевидно, да. Но, по правде говоря, я никогда не работала. Муж, знаете, был очень строг в этом отношении.
— В каком отношении?
— Он не хотел, чтобы я работала.
— А сейчас вам ничто не мешает работать?
Олеся быстро вскидывает на меня глаза. Говорит с натянутой улыбкой:
— Знаете,
