Алексей, вопросы вы ставите так, будто хотите уличить меня в преступлении.
Она раскрывает сумочку, достает маленький веер и начинает обмахиваться им. На меня веет тонким, странно знакомым ароматом духов. Такими духами пользуется Мария…
— Напротив, я только хотел уточнить, насколько вы вправе претендовать на пенсию, — говорю я.
— И уточнили?
— Не совсем, но уже могу предположить, что вы ее не получите. И мой вам дружеский совет: не добивайтесь ее.
Горькая усмешка меняет ее лицо, на мгновение оно теряет привлекательность.
— Если угодно, я мог бы посодействовать вам найти подходящую работу, — предлагаю я.
Олеся вдруг встает, небрежным жестом оправляет платье.
— Спасибо. Не надо.
Не прощаясь, она идет к двери. У самого порога оборачивается назад, смотрит на меня с той же горькой усмешкой, в которой, как мне кажется, больше сожаления, нежели горечи…
— Какой же все-таки вы… жестокий человек, Алексей… Даже Олег, знаете, даже он сказал мне несколько добрых слов. Он понял, что у меня горе. А ведь у меня и вправду большое горе. Впрочем, вам-то что за дело до этого.
Она выходит, плотно прикрыв за собой дверь.
В кабинете все еще стоит тонкий аромат ее духов.
— Какого черта следователь вызывал ее? — говорю я вслух. Резким движением отодвигаю бумаги, встаю и направляюсь в кабинет следователя.
В коридоре уже не видно Олеси. Я стучу к Сатюкову и, не дожидаясь ответа, вхожу. С удивлением смотрю на Олега, сидящего в углу небольшой комнаты. Перевожу взгляд на Сатюкова. Тот молодцевато подтянут и всем своим видом, должно быть, пытается внушить Волоху мысль о том, что он, Сатюков, видит его насквозь и что Волох зря артачится и отказывается давать показания.
Увидев меня, Сатюков быстро встает из-за стола и идет навстречу.
— Вы что-нибудь хотели сказать мне, Алексей Аркадьевич?
— Нет, я хотел узнать: почему вы пригласили сюда товарища Волоха?
Сатюков виновато хлопает круглыми мальчишечьими глазами. Дело в том, что я запретил ему беспокоить Олега, пока не будет получено заключение экспертов.
— Видите ли… мм… мне надо было, я хотел уточнить один вопрос… и поэтому я…
— Какой вопрос?
Краем глаза замечаю: Олег смотрит на него со снисходительностью старшего, который понимает шалости ребенка.
— Так какой же вопрос?
— Не нервничай, я сам отвечу, — заговаривает вдруг Волох совершенно спокойно. — Парень хотел узнать, почему я так настойчиво добивался, чтобы Лернер непременно присутствовал на испытании. Вопрос в известной мере по существу: я даже согласился ради этого отложить испытание на два дня. Так что Сатюков по-своему нрав. Ему бы только отучиться от скверной привычки разговаривать с человеком так, будто перед ним сидит готовый рецидивист. — Олег отворачивает рукав пиджака и смотрит на часы. К Сатюкову: — Если еще есть вопросы, задавайте, а то в два часа у меня совещание в тресте.
Сатюков отходит к окну и, съежившись, закуривает сигарету.
— Ступайте в мой кабинет и ждите там, — приказываю я.
Сатюков выходит.
Волох с дружески-иронической усмешкой поглядывает на меня, как бы говоря: твоя школа, чего же ты сердишься…
— Славный он юноша, с головой. Ты зря кричал на него, да еще при мне.
— Я и наедине кричу. Не помогает. На этот раз решил при людях. Может, это подействует, — все еще раздраженно отвечаю я. — И ты хорош…
— Опять, выходит, я виноват!
— Я сейчас Олесю видел.
— Я тоже.
— Все такая же предприимчивая, пенсии добивалась за мужа, — говорю я с каким-то нехорошим мстительным чувством, коробящим меня самого.
Олег колко щурит глаза и вдруг говорит тихо, отворачиваясь к окну:
— Мне кажется, если дело дойдет до суда, я дам тебе отвод.
Я досадливо отмахиваюсь.
— Ну, знаешь…
Олег встает.
— Ладно, мне пора.
Я не удерживаю его. Оставшись один, подхожу к раскрытому окну и несколько минут задумчиво смотрю на двор. Там между деревьями садовник прокапывает канавки для полива. Я со вздохом отхожу от окна и направляюсь к себе.
Сатюков сидит на стуле. Увидев меня, обиженно шмыгает носом. Я останавливаюсь перед ним.
— Слушайте, Сатюков, когда вы наконец перестанете отрывать людей от работы своими идиотскими вопросами?
Сатюков еще раз шмыгает носом и ерзает на стуле. Я медленно иду к столу, опускаюсь в кресло. В кабинете все еще — или, может, мне только кажется, — пахнет духами Олеси. Чуть горьковатый привкус. До боли знакомый запах. Вспоминается вчерашний разговор с Марией. На душе муторно, тяжко. Что-то не так все у меня получается.
Я смотрю на молча сидящего Сатюкова.
— Откройте, пожалуйста, другое окно. Душно что-то.
Сатюков живо подскакивает к окну, рывком распахивает обе створки. Я говорю ему в спину и сам чувствую, что голос у меня сдает.
— Из предположений факты не делаются, Сатюков. Запомните это на случай, если… впрочем, ладно, идите…
— Хорошо, Алексей Аркадьевич, — с удивлением говорит Сатюков. Его, очевидно, сбивает с толку мой подавленный вид.
Он уже открывает дверь, когда я снова окликаю его:
— Минутку, Сатюков. Скажите, зачем вы пригласили сюда эту женщину, жену Лернера?
— А… а это я, значит, — отзывается Сатюков, возвращаясь к столу. — Это она насчет денег пришла.
— Каких денег?
— Да единовременное пособие с места работы мужа.
Я невольно вскидываю голову и смотрю на Сатюкова заинтересованно.
— Она что, сама просила об этом?
Сатюков отвечает уныло: мой тон не предвещает ничего хорошего.
— Нет, она-то все насчет пенсии думала. Кто-то не так ей пояснил. Ну, понятно, пенсия ей не причитается. Я и помог ей получить хотя бы
