Сарпи исполнилось пятьдесят три года; еще в возрасте четырнадцати лет он вступил в братство сервитов. Он пользовался широкой известностью благодаря своей учености, далеко перешагнувшей за пределы религиозного знания; действительно, он обладал скорее естественно-научным складом ума, нежели таким, который подошел бы теологу. Он оставил свой след в анатомии — открыл циркуляцию крови более чем за четверть века до Гарвея; за свои изыскания в оптике он заслужил признательность самого Галилея. Теперь в качестве официального советника сената он набросал ответ республики папе. «Князья, — писал он, — согласно Божественному закону, противодействовать коему не в силах человеческих, имеют право издавать законы о вещах земных, каковые находятся под их юрисдикцией; в увещеваниях Вашего святейшества нет нужды, ибо дело касается не духовного, но преходящего».
Папа не потерпел подобных доводов: по его замечанию, они «отдавали ересью». 16 апреля 1606 года он объявил в консистории, что, если Венеция в течение двадцати четырех дней не покорится полностью, отлучение и интердикт вступят в силу. Венеция, однако, не готова была ждать. 6 мая дож Леонардо Дона поставил свою печать на эдикте, адресованном всем патриархам, архиепископам, епископам, викариям, аббатам и настоятелям на территории республики. В нем он торжественно заявлял пред лицом всемогущего Господа, что приложил всевозможные усилия и испробовал всевозможные методы, чтобы папа уяснил себе законные права республики. Однако так как вместо этого папа замкнул свой слух и издал предостерегающее послание «вопреки разуму и всему, чему учит Святое писание, отцы церкви и Священный канон», республика официально объявляет, что это послание отныне ставится ею в ничто. Итак, клириков просят продолжать исполнять свои обязанности по-прежнему: заботиться о душах верующих и служить мессу. Протест оканчивался молитвенным обращением ко Господу с просьбой даровать папе осознание суетности его деяний, вреда, причиненного им республике, и правоты венецианцев.
Затем по совету Сарпи дож изгнал всех иезуитов (с самого начала принявших сторону папы) с территории республики и отослал папского нунция с такими словами:
«Монсеньор! Знайте, что мы, все до одного, тверды и всемерно преданы не только правительству, но и всему благородному сословию и народу нашего государства. Мы игнорируем Ваше отлучение; мы считаем его ничем. Подумайте теперь, к чему приведет Ваше решение, если другие последуют нашему примеру».
* * *
Для папы Павла и его курии наступил момент осознания страшной правды. Попытка наложить интердикт провалилась. Самое ужасное оружие — а ведь в Средние века одной угрозы применить его хватало, чтобы поставить на колени императоров и королей, — утратило свою силу. Хуже того, неудача, постигшая Святой престол, обнаружилась перед лицом всего мира. Урон престижу папства, и без того неизмеримый, рос с каждым днем, пока продолжал действовать его нелепый приговор. Его следовало отменить, и немедленно. Задача казалась непростой, но найти какой-нибудь способ было необходимо.
В течение некоторого времени папа был даже не в состоянии оценить происходящее — столь сокрушительным стал этот удар для его гордости, но в конце концов даже он оказался вынужден согласиться. Святой престол принял предложение французов о посредничестве, и переговоры начались. Венецианцы, опять-таки воспользовавшиеся советами Сарпи, выдвинули тяжелые условия. Прежде всего они отказались ходатайствовать в какой бы то ни было форме о снятии отлучения; любые прошения об этом должны были исходить от короля Франции. Что до двух пленников, то после снятия проклятия венецианцы собирались передать их послу Франции в знак уважения к ее королю, но сохраняя за собой право судить и наказать преступников. Ни в коем случае они не соглашались на возвращение иезуитов (запрет на их присутствие в республике сохранял свою силу в течение следующих пятидесяти лет). Наконец, во многом благодаря посредничеству француза-кардинала, само имя которого — Франсуа ла Жуайез[254] — звучало неотразимо, был подготовлен тщательно составленный декрет, гласивший, что ввиду изменения точки зрения папы и снятия отлучения Венеция отзывает свой торжественный протест. Однако в постановлении не содержалось ни единого намека на неправоту ее действий или сожаление о них.
Итак, в апреле 1607 года, почти через год, интердикт был снят — последний интердикт в истории папства. Более ни один понтифик не смел налагать интердикт, и власть папства в католической Европе навсегда утратила свою прежнюю мощь. Но отмена приговора повлекла за собой не более чем формальное примирение. Павел V пережил публичное унижение; более того, оставалось несколько неурегулированных вопросов, о чем он не собирался забывать. Прежде всего он преисполнился решимости отомстить клирикам, отказавшимся подчиниться его эдикту, — и главным образом виновнику своего поражения, Паоло Сарпи.
После возобновления отношений с Римом Сарпи не сразу оставил свой пост. Ему еще предстояло сделать немало, и он продолжал ежедневно приходить пешком из монастыря сервитов во Дворец дожей, не обращая внимания на все намеки, что его жизни может угрожать опасность. Возвращаясь в монастырь в конце дня 25 октября 1607 года, он спускался по ступеням моста Сан-Фоска, и в этот момент на него набросились убийцы и трижды ударили его кинжалами; затем они сбежали, оставив глубоко вонзившийся нож в скуле их жертвы. Он чудесным образом выздоровел; позднее, когда ему показали оружие, он попробовал его кончик, и у него хватило духу пошутить, что он узнает «стиль» курии. Доказательства его правоты отсутствовали. Но сам факт, что едва не прикончившие его люди, которых к этому времени удалось идентифицировать, тут же бежали в Рим, где в полном вооружении фланировали по улицам и где им так и не предъявили никаких обвинений, наводил на мысль, что если нападение и не было инспирировано самим Святым престолом, оно по крайней мере не вызвало его неудовольствия.
На жизнь Сарпи было совершено еще два покушения, одно из них — в его собственном монастыре. Он уцелел и скончался в своей постели 15 января 1623 года. Но гнев папы преследовал его и в могиле. Когда сенат предложил воздвигнуть памятник в его честь, папский нунций начал яростно возражать, угрожая, что, если что-то в этом роде осуществится, инквизиция объявит его нераскаявшимся еретиком. На этот раз Венеция уступила, и только в 1892 году на Кампо Сан Фоска, в нескольких шагах от того места, где Сарпи чудом избежал мученической смерти, была воздвигнута небольшая бронзовая статуя.
* * *
Павел V так и не оправился ни от последствий венецианского инцидента, ни от чувств, вызванных неудачей при покушении на жизнь Паоло Сарпи. Англичане вновь вспомнили о «пороховом заговоре»[255], имевшем место всего за пять месяцев до интердикта; французы винили Святой престол в происшедшем в 1610 году убийстве Генриха IV; вся Европа осознала, насколько слаб папа. Тот, однако, продолжал действовать в соответствии со своими убеждениями, всемерно ужесточая церковную дисциплину и придерживаясь жесткого (и к настоящему моменту отчетливо старомодного, если можно так выразиться) консерватизма, который, казалось, скорее подходил для XVI века, нежели для XVII. Именно он, к примеру, первым начал судебное преследование Галилея за то, что тот придерживался теории Коперника, определявшего Солнце, а не Землю, как центр Вселенной.
Что же касается прочих начинаний, то папа продолжил традицию обновления Рима, начатую в период контрреформации, и прежде всего это касалось собора Святого Петра. Когда в 1506 году началось строительство новой базилики, то, согласно первоначальному намерению Браманте, она должна была иметь в плане греческий (равносторонний) крест; позднее Рафаэль предпочел латинский крест, что подразумевало неф, выдающийся в западном направлении[256], но Микеланджело вернулся к первоначальной идее греческого креста. Именно Павел V и его архитектор Карло Мадерно по причинам, связанным с особенностями проведения службы, а также для того чтобы использовать пространство, занятое базиликой Константина, окончательно остановились на «латинском» варианте с выступающим нефом и западным фасадом. Папа также обеспечил всевозможную поддержку своему племяннику, кардиналу Сципионе Каффарелли (тот в благодарность сменил свою фамилию на Боргезе), в строительстве великолепной виллы Боргезе — первой из больших римских вилл с парковым комплексом, прообразом которых, очевидно, послужила вилла императора Адриана в Тиволи.
Кардинал Сципионе во многом напоминал фигуру времен Ренессанса. К XVII веку понятие «кардинал-племянник» давно перестало вызывать раздраженные замечания; для пап назначение личным советником кого-то из числа ближайших родственников сделалось обычной практикой. Отличие Сципионе от прочих заключалось в его неслыханном богатстве, приобретенном благодаря настоящему потоку бенефициев, стекавшихся к нему, и в том, как он его тратил. Мало кто из пап (а о кардиналах и говорить нечего) оказывал искусствам столь щедрое покровительство[257]. Но не меньшую щедрость он проявил, реставрируя церкви, за которые, будучи кардиналом, нес ответственность — в особенности в случае церкви Сансебастьяно-фуори-ле-Мура, одной из посещавшихся паломниками базилик, над которой он работал семь лет.
