с трудом поднялся на ноги, посмотрел через ограждение: зенитчик был мертв, одежда на нем была исполосована в клочья.
Услышав возню позади себя, Тэрнер обернулся и увидел хрупкую юношескую фигуру. Отстранив чью-то руку, его удерживающую, юноша перелезал через ограждение мостика. На мгновение перед Тэрнером мелькнуло бледное, сосредоточенное лицо Крайслера, того самого юного сигнальщика, который ни разу не улыбнулся и ни с кем не разговаривал с тех самых пор, как была открыта рубка гидроакустика. В ту же секунду справа по борту он заметил трех «хейнкелей», делавших новый заход.
— Слезай, идиот! — закричал Тэрнер. — Жить надоело?
Крайслер взглянул на офицера широко раскрытыми, недоумевающими глазами, отвернулся и спрыгнул на барбет[40], где был установлен «эрликон». Перегнувшись, Тэрнер посмотрел вниз. Ни слова не говоря, Крайслер пытался вытащить убитого стрелка из гнезда, но сил у него не хватало. Лишь после нескольких судорожных, отчаянных рывков ему удалось стащить комендора с сиденья. Осторожно опустив мертвеца на палубу, он сам забрался в освободившееся кресло. Рука Крайслера, заметил Тэрнер, была рассечена и кровоточила, затем краешком глаза старпом увидел, как из пушек «хейнкеля» вырвалось пламя, и упал на палубу. Прошла одна секунда, две, три — три секунды, в продолжение которых вражеские снаряды и пули молотили по прочной броне мостика. И тут словно сквозь сон Тэрнер услышал, как застучал спаренный «эрликон». Юноша, видимо, выжидал с открытием огня до последней секунды. Он произвел всего лишь шесть выстрелов, но, окутанная дымом, огромная серая машина задела за командно-дальномерный пост левым крылом, которое тотчас же отлетело в сторону и упало в воду у противоположного борта корабля.
Крайслер по-прежнему сидел за рукоятками «эрликона». Правой рукой он держался за изувеченное авиационным снарядом левое плечо, пытаясь остановить кровь, льющуюся из перебитой артерии. И, когда следующий бомбардировщик ринулся на корабль, старший помощник увидел, как окровавленная рука юноши потянулась к рукоятке спускового механизма.
В бессильном гневе старпом колотил кулаком по палубе. Упав на настил рядом с Кэррингтоном и штурманом, он думал о Старре — человеке, который навлек на них эти мучения, — и ненавидел его пуще всех на свете. В ту минуту он был готов убить этого подлеца. Думал о юном Крайслере, который испытывал адскую боль от раздробленного плеча, представил карие глаза этого мальчика, тоску и муку в них.
Тэрнер поклялся, что если останется жив, то представит юношу к Кресту Виктории.
Грохот пушек оборвался. «Хейнкель» отвалил вправо, оба мотора его были окутаны дымом.
Вместе с Капковым мальчиком, точно сговорясь, Тэрнер поднялся на ноги и наклонился, чтобы посмотреть вниз. Но при этом едва не погиб. Он не заметил третий «хейнкель», который пронесся над мостиком — излюбленной мишенью самолетов, — поливая его огненным дождем.
Ощутив возле щек ветерок пуль, Тэрнер резко откинулся назад, с маху ударившись спиной о палубу, да так, что не смог вздохнуть. Но, лежа на палубе, он не видел ее. Перед взором старпома стояла иная картина, навсегда врезавшаяся ему в память — образ Крайслера, которого он успел увидеть в долю секунды. В спине юноши зияла рана величиной с кулак. Стрелок упал, и от веса его тела стволы «эрликонов» задрались вверх. Оба ствола по-прежнему стреляли. Стреляли до тех пор, пока не опустели магазины; пальцы убитого судорожно сжимали гашетку.
Одна за другой смолкали пушки судов конвоя, вой авиационных моторов стал едва слышен. Налет окончился.
Тэрнер поднялся на ноги — на этот раз медленно, тяжело. Перегнувшись через край мостика, посмотрел на гнездо стрелка и отвернулся. Лицо его оставалось неподвижным. Позади послышался кашель. Странный, булькающий.
Тэрнер резко обернулся и оцепенел, сжав кулаки. Кэррингтон стоял на коленях рядом со штурманом. Тот сидел на палубе, опершись спиной о ножки адмиральского кресла. От левого бедра юноши к правому плечу, рассекая вышитую на груди букву «X», шла ровная, аккуратная строчка круглых отверстий, прошитых пулеметом «хейнкеля». Должно быть, пулеметной очередью молодого штурмана отшвырнуло на самую середину мостика. Тэрнер стоял как вкопанный. Ему стало не по себе; он понял, что жить штурману оставалось считанные секунды.
Любое резкое движение оборвет тонкую нить, еще связывавшую юношу с жизнью. Почувствовав присутствие старпома, ощутив на себе его взгляд, Капковый мальчик с усилием поднял голову. Ясные голубые глаза его уже помутнели, в лице не было ни кровинки. Машинально проведя рукой по пробитому пулями комбинезону, он ощупал отверстия. Взглянул на стеганый капковый костюм и невесело улыбнулся.
— Пропал, — прошептал он. — Пропал костюмчик! — Рука его с раскрытой ладонью соскользнула вниз. Голова тяжело упала на грудь. Ветер шевелил льняные волосы юноши.
ГЛАВА 17
В воскресенье (утром).
«Стерлинг» погиб на рассвете. Погиб, по-прежнему имея ход, по-прежнему разрезая форштевнем могучие волны. Изуродованный мостик и надстройки накалились докрасна; а когда адское пламя, питаемое соляром из разбитых топливных цистерн, раздувало ветром, металл раскалялся добела. Нелепое, страшное, хотя и не новое зрелище: именно так выглядел «Бисмарк», похожий на кусок стали в горниле, прежде чем торпеды «Шропшира» отправили корабль на дно.
«Стерлинг» погиб бы в любом случае, но пикировщики ускорили его конец.
Северное сияние давно померкло. На севере темнела туча, которая готова была вот-вот затянуть все небо. Моряки молили провидение, чтобы туча эта закрыла собою конвой, спрятала его под снежным покровом. Однако «штуки»[41] опередили тучу. «Штуки» — наводившие на противника страх пикирующие бомбардировщики «Юнкерс-87» с изломом крыльев, как у чайки, — появились с юга. Пролетев на большой высоте над конвоем, они развернулись и полетели назад, на юг. Очутившись за кормой «Улисса», замыкавшего конвой, и вновь развернувшись вражеские машины коршунами кинулись из поднебесья на свои жертвы. Один за другим они пикировали, в типичной для «юнкерсов» манере.
Всякий самолет, пикирующий на изготовленную к бою зенитную установку, обречен. Так говорили ученые мужи, преподаватели артиллерийского училища на острове Уэйл и, теша собственное тщеславие, доказывали и без того очевидную истину, используя в качестве наглядных пособий зенитные орудия и воссоздавая боевую обстановку. К сожалению, воссоздать пикировщики было невозможно.
«К сожалению» — потому, что в боевых условиях единственным решающим фактором был именно пикирующий бомбардировщик. Чтобы убедиться в этом, надо самому очутиться возле орудия, слышать пронзительный вой и свист «штуки», падающей почти отвесно вниз, самому прятаться от ливня пуль, видеть, как с каждой секундой вражеская машина увеличивается в сетке прицела, и знать при этом, что никакая сила не предотвратит
