Дальность дистанции Москва — Берлин без посадки потребовала увеличить запас горючего на 850 кг и, следовательно, уменьшить груз, взяв вместо 9—7 пассажиров (2 летчика)...
Шаг за шагом причина скандала начала проясняться. Из докладных записок нельзя было решить, кто из руководителей предложил корреспондентам «разобраться самим»: кому лететь, а кому оставаться.
Гофман из ТАСС накинулся на Алксниса, обвиняя его в «протекционизме в пользу Ефимова».
Алкснис обвинение отмел и указал, что Гофман был «избран жертвой как самый тяжелый в весе». Гофману за то, что он в присутствии иностранцев протестовал против снятия его с самолета, объявили выговор.
По существу, он только выиграл, оставшись без места, потому что мелкая склока переросла в политическую вылазку, которая достигла своего апогея в Риме.
6 окт. 29 г. М А — 453. С
Кольцов —бывший редактор «Комсомольской правды»
Бобрышев —журналист, сотрудник «Известий»
Участвовали в свидании с руководителем итальянской авиации, имея в виду, что это участие никакими обстоятельствами не вызывалось.
Корреспонденция в фашистской газете «Карриера- деля-Серра».
Объявить строгий выговор с предупреждением и запретить выезд за границу в течение 2 лет.
Решение КПК основывалось на следующей записке:
Секретно
НА ОЗНАКОМЛЕНИЕ (по распоряжению т. Ярославского)
1. Записка от т. Ярославского.
Посылаю сводку газетных вырезок о поведении ездивших в Италию на «Крыльях Советов». Товарищи явно допустили политическую ошибку. Надо им это указать. Предлагаю поставить в ПБ ЦК.
2. Записка от Б. Волина тов. Ярославскому.
Из прилагаемых материалов, особенно из интервью Муссолини — Бальбо, вы увидите, что «наши», видимо, сильно сболтнули. Это подтверждается следующим замечанием из статьи т. Бобрышева, которую я задержал.
«Генералы (на визите у Муссолини) интересовались нашими впечатлениями об Муссолини. Что было сказать им, раз мы их официальные гости, для которых дипломатические этикеты также обязательны».
Бальбо утверждает, что визит к дуче был сделан по просьбе наших. Тов. Гофман в разговоре со мной утверждал, что этого визита можно было избежать.
Далее следовал пересказ репортажа в «Карриера- деля-Серра» от 27 июля 29 года.
На банкете у посла Курского члены экипажа «Крылья Советов» высказывали мне, какое чрезвычайное впечатление произвел на них прием у дуче... Между прочим, один из них признался, что видел Ленина, Каменева, Пилсудского, но ни один из них (как и многие деятели последнего десятилетия) не произвел такого впечатления силы и симпатии, как личность дуче. Можно умереть за такого человека.
Подбор завершился ссылкой на венскую «Арбайтер цайтунг», напечатавшую в номере от 26 июля заметку « Фашистско-большевистская дружба ».
За семь лет много воды утекло. Снимались одни взыскания, накладывались другие, освобождались и занимались посты.
Член редколлегии «Правды» Михаил Ефимович Кольцов (Борис Ефимов — его родной брат) просится в Испанию. Нет оснований для отказа.
Пометив неожиданно выскочившую линию Эйдеман — Алкснис (Москва — Берлин — Рим), Ежов разрешил выдать Роберту Петровичу дипломатический паспорт. Турецкий посол Апайдын уже дважды напоминал о том, что визы давно пришли.
Планер самозабвенно, как белый журавль, кружил в восходящих потоках. Переходы от фигуры к фигуре следовали с плавной естественностью текущего ручейка.
— Вах! Вах! — с восхищенным придыханием восклицали вокруг.
Каждый новый пируэт сопровождался возгласами восторга.
Комкор Эйдеман следил из-под шелкового навеса президентской ложи за эволюциями планеристки. Она и в самом деле артистично владела аппаратом. В одобрительных выкриках и слишком дружных аплодисментах, пожалуй, проскальзывала нотка показной экзальтации, но успех был заслуженный.
На Востоке нет секретов. Роберт Петрович уже знал, что парившая в зените Баян Сабиха — воспитанница самого Ататюрка[27]. Говорили даже — жена.
Летную подготовку она прошла в аэроклубе Осовиахима. Как председатель Центрального совета, Эйдеман мог испытывать законную гордость. Что там ни говори, а общество ковало надежные кадры. Осоавиахимовский аэропорт в Тушино, высшая планерная школа в Коктебеле, сотни новых авиаторов, десятки тысяч парашютистов. У Якира в прошлом году выбросили тысячу двести десантников, а под Муромом, на последних московских маневрах, почти в два раза больше. И всюду тон задают осоавиахимовцы. Куда бы ни приезжал Роберт Петрович, обязательно встретится кто-то из бывших курсантов. Подумать только — турчанка! Мать небось в парандже ходит, а она — пилот.
Первая летчица Турецкой республики.
Мустафа Кемаль, встречаясь с гостем глазами, растроганно улыбался и широким жестом указывал на столик, уставленный прохладительными напитками, подсоленными фисташками и сладостями столь изощренного совершенства, что не вообразить и не пересказать. Одной халвы и лукуму чуть ли не сто разновидностей. И все маслянисто лоснится, дразня миндалем, фисташковой зеленью, ядрами фундука. От каждого усыпанного кунжутным семенем и маком ломтя так и хочется отломить хоть кусочек. Мутно- зеленые, как бериллы, цукаты, жирные дольки невиданного ореха кешью, черный финик, нежнейшая мушмала — глаза разбегаются.
Никогда прежде Роберт Петрович не испытывал столько соблазнов. Льющееся с неба тепло, непривычная яркость красок и вкрадчивый, как касание бархата, запах экзотических благовоний — все было внове, и дальность расстояний, обернувшись обманчивой удаленностью времени, нашептывала сказки Шехерезады.
В Москве выпал и скоро истаял на мокром булыжнике первый снег, а здесь назойливо припекало неторопливое турецкое солнце и высокие тополя по-летнему сонно отсвечивали пропыленной листвой. Но темнело стремительно, и ночи, подсвеченные непривычно накрененной турецкой луной, пронизывали лютой стужей.
Эйдеман уезжал с тяжелым сердцем. Аресты товарищей, гнетущая обстановка в Военном совете и полная неизвестность впереди. Виталия Примакова он знал особенно близко: вместе брали Льговский железнодорожный узел. И Юру Саблина — Якир сказал, что его тоже взяли,— помнил отлично по Сорок первой дивизии. Сомневаться в них — все равно что сомневаться в себе. В Иеронимусе Уборевиче. В Грише Орджоникидзе!
«К Грише нельзя обратиться?» — спросил Уборевича, когда они поздно вечером шли по улице Горького, бывшей Тверской. «Ему сейчас и самому очень не просто. Все, что мог, он делал, теперь не может».— «А кто может?» — «Никто».
Исчезали друзья, знакомые, люди избегали встреч, стыдились взглянуть друг другу в глаза. Не потому, что были в чем-нибудь виноваты. Угнетало унизительное чувство полнейшего бессилия. Нечто грозное и неведомое, о чем лучше было не думать, заслоняло горизонты, подступало все ближе, подленькой струйкой просачивалось откуда-то изнутри.
«Кроме планериста Минова и парашютистки Николаевой, с вами поедет мастер парашютного спорта Шмидт»,— перед самым отъездом перетрясли состав делегации. И первой мыслью было: «Уж не родственник ли того Шмидта, Дмитрия?» Сразу нашелся успокоительный ответ: «Быть такого не может. Знают, кого послать». И только потом обожгло стыдом.
Планер сделал последний круг и пошел на снижение. Баян Сабиха приземлилась в предместьях Анкары, где ее уже ждала машина.
Парад продолжался. Перед трибунами промаршировали военные моряки.
Мустафа Кемаль поманил драгомана и что-то шепнул ему на ухо.
— Господин президент спрашивает, как вам понравился полет.
— Переведите, пожалуйста, господину президенту, что я получил чисто эстетическое наслаждение. Такая чистота рисунка и неожиданность переходов свидетельствуют о высочайшем мастерстве. Хотелось бы знать, кто пилот.
— Вы его скоро увидите,— пообещал Мустафа Кемаль.— Ваша оценка доставила мне удовольствие. Это был ответ тонкого специалиста и одновременно художника. Я рад, что вижу в вашем лице не только прославленного генерала, но и знаменитого революционного писателя, поэта...
