Филипп взглянул с интересом.
— Сейчас вы едете к тебе. Собираете вещи. Завтра к обеду при обязательном скоплении дворни садитесь в карету, на козлы — Данилу. Объявляете, что отправляетесь на воды для поправки здоровья молодой княгини, и торжественно отбываете под причитания баб и девок. Возле выезда на московский тракт вас будем ждать мы с Елизаветой Кирилловной. Там дамы облачаются в мужское платье, вы пересаживаетесь на коней и отправляетесь в Тверскую губернию, я же, наоборот, помещаюсь в вашу карету, и мы с Данилой едем в сторону границы. В ямских слободах я называюсь твоим именем, на постой не встаю, только перепрягаю коней — и дальше в путь, поспешаю, одним словом. Доезжаем так, почитай, до границы… Затем мы с Данилой тишком возвращаемся иным путём, не привлекая внимания.
— Отличный план! — Князь рассмеялся. — Ты урождённый маскировщик! Только вот Данилы покуда нет — не воротился ещё из Петербурга. Кстати, к чему тебе понадобилось переодевать дам в мужское платье?
— Во-первых, путешествовать верхом сподручнее в мужской одежде, а во-вторых, чтобы сбить со следа возможных догонщиков. Одно дело, когда через ям проехал господин в сопровождении двух дам, и вовсе другое — ежели трое мужчин. Вторая компания привлечёт гораздо меньше внимания. Что скажете, дамы?
— План замечательный, — одобрила Лиза, — только путешествующих господ будет двое, я с вами не еду.
— Как? — Элен с тревогой воззрилась на неё.
— Я возвращаюсь домой.
— Ты с ума сошла?
— Нет. Во-первых, гнев матушки немного поутихнет, если я ворочусь, а во-вторых, у неё уж не будет повода преследовать князя — ведь я вернулась, а ты его законная жена.
— Но она же отправит тебя в монастырь и не выпустит, покуда замуж не выдаст! — В глазах Элен читалось отчаяние, она сразу поняла, что сестра приняла окончательное решение.
— Значит, так тому и быть. — Лиза встала. — Граф, прикажите запрячь сани, а я тем временем соберу вещи.
* * *
Лесток был недоволен.
— Вы собирались посвятить свою жизнь нашему общему делу, а теперь, как и все прочие, занимаетесь собственными осложнениями. В Петербурге вас нету, спешно снестись с вами невозможно! Определитесь сударь, в игре вы или нет? Как я могу полагаться на вас, когда вас вечно разыскивать приходится?
Алексей выслушал отповедь покорно. Лесток прав: коли вызвался служить — служи, а нет, так и нечего было воздух сотрясать…
— Теперь о наших делах. — Тон француза стал озабоченным. — Маркиз де ла Шетарди, назначенный послом в Россию, едет в Петербург. Полагаю, через две — три недели он будет здесь. Но время поджимает — стало известно, что герцогиня Брауншвейгская в тягости. Ежели у ней родится сын, он будет объявлен наследником престола, и Елизавету могут тут же отправить в монастырь. Значит, времени у нас едва больше полугода, и терять его никак не можно. Посему вы завтра же отправляетесь в Ригу и дожидаетесь там маркиза. Вы должны будете передать ему послание. Сами разумеете, бумаги эти таковой важности, что никто, кроме маркиза, не должен их прочесть! Если возникнет угроза ареста, вы обязаны уничтожить пакет и после принять яд. Перстень у вас с собой?
Алексей молча протянул левую руку, где на безымянном пальце матово поблескивал перстень Лестока.
— Хорошо. Готовьтесь к отъезду. Завтра поутру жду вас у себя. Письмо должно быть при вас постоянно, лучше, если вы зашьёте его в вашу одежду.
Наутро Алексей вновь был на Смольном дворе. Пакет, подпоров подклад, зашили в борт камзола. Лесток выдал ему скромную сумму денег, и Алексей отправился в дорогу. Провожая, Лесток даже перекрестил его на православный лад, чем Алексей от души позабавился.
У Московской заставы пришлось некоторое время выжидать, пока выезд на тракт освободят крестьянские телеги, что везли в столицу провиант.
— Барин! Алексей Фёдорович!
Алексей обернулся — через сутолоку ему навстречу пробирался Данила.
— Слава те, Господи! Я уж вас, почитай, четвёртый день ищу!
Вид у Данилы был растерянный и вместе с тем встревоженный.
— Филипп Андреич меня к вам с эпистолой послали, а я сыскать никак не могу… Стряслось там что-то, они не обсказывали подробно, писульку черкнули и умчались…
Сердце стукнуло и провалилось. Негнущимися пальцами Алексей вскрыл письмо. Всегда аккуратный с каллиграфическими изысками почерк Филиппа он узнал с трудом: строчки шли вкось, буквы утратили своё витиеватое изящество.
«Всё открылось. Завтра, вернее, уж нынче, Елизавету Кирилловну и Элен отсылают под охраной в монастырь. Еду к уряднику, уповаю на содействие. Оттуда — в погоню».
В отупении Алексей трижды перечёл послание, прежде чем смысл в полной мере дошёл до него. Лиза! Лизу отправили в монастырь…
Он приступил с расспросами к Даниле, но тот не знал никаких подробностей, лишь повторял виновато, что Филипп Андреич «сильно поспешали».
Господи, что же делать? Он должен ехать в Ригу. Лесток десять раз повторил, что нельзя мешкать ни часа, что времени мало и, возможно, Шетарди уж на подъезде к столице…
Но Лиза! Разве он может уехать, не узнав, что с ней?! Голос рассудка твердил, что, если князю не удалось освободить пленниц, они уже в монастыре, и вызволить оттуда их будет непросто. А значит, миссия, возложенная на него, окажется провалена, и вряд ли Лесток простит ему это. Если же Филиппу удалось их спасти, то всё уже в порядке, князь позаботится о Лизе, и Алексею нет никакой нужды мчаться туда, теряя от беспокойства всякое разумение.
Но неожиданно для себя он вдруг понял, что все его заботы: Лесток, Шетарди, комплот — теряют смысл, если рядом не будет Лизы… Зачем ему это? Вернуть своё имя и состояние? Что он станет делать с ними без неё? Господи! Как же он так ничего и не понял?! Вот уж воистину, когда Бог хочет наказать, то отнимает у человека разум… Ведь все эти игры в заговорщиков — лишь средство, чтобы быть с ней! Он же… Господи, он же любит её!
Алексей пришпорил коня, с разгону врезавшись в шарахнувшуюся во все стороны толпу, миновал заставу и понёсся вперёд.
* * *
Слезами, мольбами, даже шантажом Элен пыталась заставить сестру отказаться от ужасного решения, но та оказалась неколебима.
Уже садясь в сани, она обняла плачущую Элен, сжала её руки:
— Будь счастлива, моя хорошая… будьте счастливы оба. Вы это заслужили. Береги Филиппа, он лучшее, что Господь дал тебе в жизни… А я… Я не могу из себялюбства подвергать вас опасности… Я не нужна Алексею. Он меня не любит. Так и к чему мне цепляться за мирскую жизнь? Я так устала, Елечка… кажется, внутри не осталось ничего живого — пепелище. Хочется покоя и тишины. Коли матушка не отправит в
