эти слова, и отчего-то теснило сердце, словно нечто беспросветное и зловещее надвигалось на них извне. Подумалось, что, должно быть, так чувствуют себя люди, расстающиеся навсегда…
Алексей стиснул зубы — что за фантазии! Он вернётся через пару месяцев, и они повенчаются!
В глазах Лизы стояли слёзы, но она стойко улыбалась ему бледной трепещущей улыбкой. Он снял с шеи отцовский медальон и надел на неё, Лиза прижала медальон к губам.
В мужской одежде она походила на мальчика-подростка. В пути ей будет тяжко, даже мужчине нелегко преодолеть верхом пять сотен вёрст. Он старался не думать об опасностях, что ей грозили: разбойниках, обманчивом зимнем пути. Филипп взял с собой двух крепких мужиков, все, даже дамы, были вооружены пистолетами и шпагами, но разве это гарантия благополучного исхода?
— Пора, господа! — Владимир улыбнулся ободряюще.
Алексей посадил Лизу в седло. Подошёл Филипп, обнялись.
— Береги её, — шепнул он Филиппу и вдруг, пойдя на поводу у нараставшей безотчетной тревоги, добавил: — Если со мной что стрясётся, позаботься о ней…
Филипп вскочил на коня, напоследок махнул рукой, и пятеро всадников галопом поскакали в сторону Твери.
Алексей подождал, пока тени их растворятся в снежной пелене, и сел в карету.
В Шушары прибыли к вечеру. Деревня была маленькой — с десяток дворов да ямская изба. Решили заночевать здесь. Пока Данила ходил за лошадьми — чистил, поил, кормил, — Владимир и Алексей отправились в кабак.
В кружале было темно: крошечные, затянутые бычьим пузырём оконца свет не пропускали даже днём. Правда, под низким потолком, чёрным от въевшейся сажи, чадила плошка с конопляным маслом, но светила она немногим ярче лучины. Подобная «иллюминация» давала возможность посетителю не пронести мимо рта ложку, однако разглядеть, что в той ложке лежит, уже не позволяла. Кажется, кабатчик, хитроглазый и егозливый, этим беззастенчиво пользовался.
Стол был только один — огромный, из плохо оструганных досок. В углу у окна уже сидел какой-то человек, неторопливо хлебая трудноопределимую жижу, судя по запаху — луковую похлёбку. Владимир и Алексей присели с другого края. Владимир тут же затеял вызнавать состав меню, хотя было ясно как вешний день, что в заведении этом на французскую кухню рассчитывать не приходится. Впрочем, есть Алексею не хотелось, вчерашняя гонка, ночное исступление, расставание и дорога вымотали настолько, что он клевал носом, засыпая на ходу.
Сосед по столу поднялся, швырнул кабатчику монету.
— Скажи, чтоб коню моему овса двойную меру насыпали, а то знаю вас, чертей: одним сеном накормите!
Он погрозил мужику. Отчего-то голос показался Алексею знакомым, он поднял глаза на неизвестного, взгляды их встретились, и Алексей вздрогнул. В памяти всплыла гостиная отцовского дома, три фигуры, вповалку спящие вокруг стола, и батюшкин медальон, зажатый в нечистой короткопалой руке.
«Васька, шельма, ты когда рупь отдашь, скотина?!» — как наяву прозвучало в ушах. Незнакомец задержал на нём пристальный цепкий взгляд и, чуть помедлив, вышел.
Весь сон с Алексея точно сдуло штормовым ветром. Узнал или нет? И что делать, если узнал? Правильнее всего прямо сейчас вскочить на коня и ехать дальше. Было бы нынче лето, он именно так бы и поступил, но зимой, ночью на незнакомой дороге — верная гибель.
Когда они вернулись в избу, незнакомец спал на лавке в углу, закутавшись в тулуп.
Владимир устраивался на ночлег, болтая о разных пустяках. Он был в прекрасном настроении. Алексей молчал, напряжённо размышляя. Ладно. Фискал один, а их двое, если считать Данилу — даже трое. Завтра будет видно.
Однако поутру виднее не стало. Спал Алексей плохо, а выйдя на рассвете во двор, наткнулся на озабоченного Данилу. Тот сообщил, что незнакомец шарил в перемётной суме Алексеева коня, а потом слонялся вокруг кареты. Ни в суме, ни в карете не было ничего опасного, но случившееся говорило о многом.
Алексей вернулся в избу.
— Ну и клопы! — Владимир, сердитый и взъерошенный яростно чесался. — Свирепые, как медведи! А здоровенные! На полведра каждый!
Алексей глянул вокруг, незнакомца в избе не было. Он коротко рассказал обо всем Владимиру. Тот перестал чесаться и нахмурился.
— Тревожиться рано. — Владимир помолчал. — Надобно сперва уяснить, куда он поедет. Ежели в Петербург, то и ладно, а коли туда же, что и мы, станем думать.
Завтракали не торопясь, давая возможность подозрительному господину выехать первым, однако тот тоже не спешил, словно старался дождаться их отъезда.
Но как ни тянули время — даже коня перековали, пора было отправляться в путь, и так задержались чуть не до обеда.
На первом же перегоне стало ясно, что незнакомец едет следом. Вплотную он не приближался, держал достаточную дистанцию, однако и не отставал.
— Что делать станем? — Алексей хмуро поглядел назад — на горизонте маячила тёмная точка.
— Надо разъединиться, — вздохнул Владимир, — причём незаметно, чтобы он не увидал. Я поеду дальше на Ревель, как можно спешнее, выходить из кареты не буду, а ты воротишься обратно, сделаешь круг через Гатчино и станешь двигаться за нами вдогон.
— Не выйдет, — покачал головой Алексей. — Он сразу же заметит, что позади нет моего коня, и поймёт, что меня в карете тоже нет.
Решение пришло на следующей станции, фискал приехал минут пятнадцать спустя и сразу же отправился в ямскую избу. Уже на подъезде к станции пошёл сильный снег. Пока Данила перепрягал лошадей, Алексей, внимательно глядевший по сторонам, увидел ямщика.
— Погоди-ка, малый. — Он подошёл к саням. — Ты везёшь кого?
— Нет, барин, домой ворочаюсь, в Шушары.
— Доставишь меня туда.
Алексей быстро схватил свой солдатский ранец, в котором лежали немногочисленные пожитки и ледащий кошель, в двух словах объяснил Владимиру свой план и пересел в ямщицкие сани.
* * *
Через час погода испортилась — низкое небо посерело, набрякло и вдруг выпалило, точно из пушки, густым снежным зарядом. Кони вязли в глубоком снегу. Поднялся ветер, началась метель, колкая ледяная пыль летела в морды лошадям, они фыркали, трясли головами, жмурились. Ямщик, лохматый мужик лет под сорок, весь покрылся изморозью, на усах, бороде, заячьем малахае висели сосульки, и он походил на языческое лесное божество.
Алексей сидел в санях, прикрытый медвежьей полостью, и вскоре его замело так, что из сугроба торчала одна только голова.
На следующей станции пришлось стать на ночлег. Было ещё не поздно, но с затянутого низкими тучами неба спускались ранние сумерки. На предложение отправиться дальше ямщик только головой покачал:
— Нельзя, барин. Вишь, что творится! Пропадём… В этакую вьюжицу и дороги-то не видать.
К утру метель прекратилась, и из-за туч даже проглянуло бессильное бледное солнце. Выехали не позавтракав.
— Поспешать надо! — повторял возница. — Кабы опять
