Иду к нему, но он делает поспешные шаги и заключает в объятия. Такие тесные, что дышать трудно. В таком положении отлично чувствуется биение его сердца. Оно молотит как у марафонца. В его «моя малышка» намешан коктейль из чувств — боль, страх… я не успеваю распознать остальные, потому что он впивается в мои губы. Сейчас его поцелуй не дарит нежность, он кричит о том отчаянии, что было в его глазах. Тот момент, когда Давида отпускает, тоже хорошо понимаю. Перестают дрожать пальцы, там больно сжимающие меня, губы расслабляются и дарят любовь и ласку.
Непоследовательная девочка во мне разрешает обнять и вести вперед. Но я зачем—то отодвигаю свою пытку до вечера. Хочу запомнить этот вечер, чтобы сохранить эти мгновения вместе.
— Ты знаешь, я тебя люблю. И мы справимся с любыми проблемами. Слышишь меня? Ты замкнулась, я не знаю, что думать... Пожалуйста, помни, что я всегда с тобой и ни за что не откажусь.
Я хочу, хочу признаться сейчас. Открываю рот, подбирая слова. Сложно вот так в лоб заявить: «Я никогда не смогу подарить тебе ребенка». Чтобы это произнести надо себя заставить. И снова сковывает страх, ведь узнав про мою… неправильность… он уже не будет так категоричен и оптимистичен. С этим нам не справиться.
Готовое сорваться с языка признание прерывают девчонки. Тир. Как мило.
Оказывается, Давид отлично стреляет. Сколько же еще талантов у этого мужчины? Как у утопающего, мелькает надежда: ну а вдруг? Вдруг не все потеряно, несмотря на категоричность заключения? Вдруг можно исправить?
— Принцесса? — Дергаюсь, потому что ушла в свои мысли
—Я?
— Ты. — Давид улыбается, сверкая глазами. Предлагает выбрать любую из огромных игрушек.
— Я хочу дракона. — Машу рукой на того, который мне понравился. Раз уж мужчина зовет меня принцессой.
Мне вручают огромного милаху, мягкого и такого уютного.
А потом мы идем на карусели, батуты, качели… Лимонад и мороженое, причем из одного стаканчика. Давид смеется, что так оно намного вкуснее. А ведь и правда! Не успеваю запоминать названия аттракционов, мы просто переходим от одного к следующему. Ноги уже подрагивают от усталости, когда парк готовится к закрытию, а мы идем к машинам.
— Устала?
— Немножко. Ноги устали. — Хочется, если честно, скинуть босоножки. Все—таки веселые каблуки не для таких прогулок.
Давид неожиданно наклоняется и снимает с меня обувь, а ноги кладет себе на колени, начиная поглаживать. Нервно смотрю на него — для чего так делает? Как можно быть таким хорошим?! Откидываюсь на сиденье и снова грущу. Прикрываю глаза, хочу попытаться уснуть.
Почему взрослой быть так сложно и тяжело? Почему нас учат писать и читать, вдалбливают в голову математические формулы, но никто не учит самой жизни?! Почему нельзя открыть учебник или гугл, чтобы найти ответ на вопрос: как правильно поступить? Почему все твердят про любовь, про прекрасное чувство, но не предупреждают, что любовь и боль идут бок о бок?
Резкое торможение прогоняет поток мыслей. Распахиваю глаза.
— Все в порядке, Давид Рустамович. Собака сбитая. Объехал.
Секунда. Глаза в глаза. Пожалуйста… Всхлипываю.
— Миш, разворачиваемся.
Стоит машине остановиться, бегу к щенку, лежащему на асфальте. Ступни жжет, и только присев вспоминаю, что я босиком. Давид подбегает следом, ощупывает, показывает на пальцах кровь. Я не оставлю его. Даже если Давид сейчас скажет, что уходит, я не брошу щенка. Понимаю это четко. Но он даже не сомневается, а идет за пиджаком, в который укутывает песика, и держит на руках до самой клиники. Я тихо плачу… от страха, от чувства благодарности за его доброту… и держусь за руку своего (пока еще) мужчины.
События в ветеринарке проходят вспышками. Щенка забрали. Я на коленях Давида. Мы даже о чем—то говорим. Не помню, о чем. От стресса я не особо соображаю. В себя прихожу, когда мужчина держит меня за руку и мы уходим. Уходим?! А как же… как же?! Там же щенок… Что будет с ним?
Напрягаю память. Врач говорил что-то про приют. Надо узнать, в какой. Мне так жалко этого щенка, он смотрел с надеждой... Той надеждой, которая во мне затухала с каждым шагом.
Я не могу просить Давида забрать собаку с собой. Но он резко разворачивается, просит подождать и уходит обратно в кабинет. Что-то забыл?
Понимание приходит постепенно.
— Ты... Мы... — А у самой слезы подкатывают к глазам.
Он улыбается на мой бессвязный лепет:
— Мы, мы. Ты же мечтала о собаке?
Кажется, я визжу. Или только хочу. Меня накрывает.
Бросаюсь на шею.
— Спасибо. Спасибо. Спасибо.
Не могу оторваться, когда Давид просит подождать у кабинета. Он тихо смеется, подкидывая меня, удерживая за ноги, и идет вниз. А я, обезумев от счастья, прижимаюсь крепче.
Собака. Своя собака. Которая будет любить и которую я уже люблю.
—... подумай, как хочешь его назвать.
С самого детства я мечтала про пса по имени Чак. Не знаю, где слышала это имя, но мне оно нравится.
— Значит, Чак. Пойдем забирать нового питомца.
И мы забираем. И везем домой! А еще целый багажник подарков для Чака. Давид скупил половину магазина, не меньше!
— Где будет спать наш друг?
— Я не знаю... может быть, около дивана можно поставить ему лежанку?
— Хорошее место. Ему будет там спокойно. А для мисок на кухне найдется много места.
— Давид... Спасибо тебе! Я думала, мы уйдем...
— Я тоже так думал. Но не смог. Он сам нас нашел, значит, так надо? Что на это говорят теории Канта, Ницше и Платона, м?
— Ну чего ты меня дразнишь? Там так сложно... — Вздыхаю. — Вообще нам повезло, что мы только тест сдавали. Учить все эти учения, это адище. А чтобы разобраться, какая из чьей вытекает, это за гранью.
