на языке культурного, городского духовенства и мирян, занятых церковными вопросами. В состав этого языка входили и те церковно-славянские элементы, которые сохранились у Аввакума:
тексты, цитаты из Писания и намеки на них. Но главное не это. Аввакум создавал (и создал) новый
литературный язык. Для этого надо было сдвинуть с мертвой точки существующий и заставить снова почувствовать (говоря языком старых футуристов) «слово как таковое». Московский книжный язык износился, стерся, как тот старый полтинник, который Константин Леонтьев показывал своему собеседнику из редакции
Современника. Он жил только по инерции. У московских людей не было настоящей словесной культуры, творческой культуры речи, как была у них творческая культура строительная и иконописная. Была только вяло, по инерции катившаяся, дряхлеющая традиция. Язык был собранием застывших формул. Только люди со стороны, не вполне книжные, как Иван Грозный или Иван Тимофеев, писали книжным языком, чувствуя
сопротивление материала, условие, необходимое для всякого творчества. Аввакум изгнал стертые
клише, но сохранил тексты, т. е. живые и памятные сцепления слов из книг. На фоне живой проповеди («сказа») эти тексты получили новую, утерянную ими силу. Из-за особых условий развития русской культуры, пример Аввакума пропал для современников и ближайшего потомства. Книжный язык, да еще не московский, а новый, киевский остался победителем, и от него пошла традиция Ломоносова, Карамзина, Пушкина. Теперь мы в сходном положении – литературный «газетный» (т. е. не беллетристический) язык давно уж выродился в систему застывших
клише (образцом которых может служить и только что написанная, и эта фраза), и его надо раскачать и сдвинуть с места. Дело это не легкое и рискованное и может кончиться также плачевно, как обновление художественной прозы, кончившееся
Замятиным и
Пильняком. Но сделать это дело надо, и делать его должен каждый за себя. Каждый за себя должен вновь почувствовать вес и значение слов,
сопротивление материала. В свое время это сделал Толстой, ссылавшийся, как это ни странно, и на Аввакума. Затевая в 1884 г. журнал, он писал Черткову:
«Пусть будет язык Карамзина, Филарета, попа (sic) Аввакума, но только не наш газетный».
После него это же проделал Розанов. Не надо писать, как Аввакум, как Толстой[120], как Розанов, надо самому проделать ту работу, которую проделали Аввакум, Толстой и Розанов. Пример плодотворного ученичества – Болдырев у Розанова.
Еще следует обратить внимание вот на что: «натуральная школа» сороковых годов тоже вводила «народный» и разговорный язык в литературу. Но то, что они делали, было совсем не то, что делал Аввакум (и Толстой, и Розанов). Их метод был пассивный – они фотографировали живую речь, пересаживали ее на свои страницы, оставляя ей те же функции, что и в жизни. Она царила в диалоге, но ее не пускали в «умную», журнальную литературу. Говоря от своего имени, в серьезных рассуждениях жались к газетному языку (исключения редки и не особенно удачны – Даль, Голохвастов). Аввакум же переплавлял для своих нужд, преображал ее, расширял и давал ей новые задачи, чисто «книжные». Поэтому стиль его активный, творческий – языкотворческий.
Не имев прямого действия на историю литературного языка в свое время, Аввакум остался жив для нашего, и от нас зависит ухватиться за протянутый им к нам канат.
Не надо ограничиваться Житием. Послания Аввакума не менее замечательны, а последние по времени представляют высшую ступень его словесного искусства. В них он достигает удивительной силы и оригинальности красноречия. Риторика его здесь освобождается от всех оков ритма и длиннословия и достигает изумительных эффектов путем ряда коротких, внешне не организованных, совершенно простых и разговорных по тону фраз. Таково его известное увещание о самосожжении:
«А хотя и бить станут или жечь, ино и слава Господу Богу о сем. На се бо изыдохом из чрева матери своея. А во огне то здесь небольшое время потерпеть – аки оком (sic) мгнуть, так душа и выступит. Боишься пещи той? Дерзай, плюнь на нее, не бойся! До пещи страх-от, а егда в нее вошел тогда и забыл вся. Егда же загорится, а ты и видишь Христа и ангельския силы с ним; емлют душу те от телес, да и приносят ко Христу, а Он, надежа, и благословляет и силу ей подает божественную, не уже к тому бывает тяжка, но яко восперенна, туды ж со ангелы летает, равно яко птичка попархивает, рада – из темницы той вылетела. Темница горит в пещи, а душа яко бисер, и яко злато чисто взимается со ангелы выспрь во славу Богу и Отцу. А темницу Никониание бердышами секут в огне, да уж не слышит ничего: перст бо есть, яко камень горит, или земля.
Всяк верный не развешивай ушей и не задумывайся, гряди с дерзновением в огнь и с радостью Христа ради постражди. Много Никониане людей перегубили, думая службу приносити Богу. Мне cиe гораздо любо: освятилась русская земля кровью мученическою. Не ленитесь, бедные, подвизайтесь гораздо. Русачки бедные рады, что мучителя дождались: полками дерзают в огнь за Христа. Я бы умер, да и паки умер по Христе Бозе нашем. Сладок ведь Исус-то! Помнишь ли трех отроков в пещи огненной? Навуходоносор глядит ан Сын Божий четвертый с ними гуляет. Не бось, не покинет и вас Сын Божий. Дерзайте всенадежным упованием, таки размахавъ, да и в пламя. На вот, дьявол, еже мое тело до души моей тебе дела нет».
Если бы мы научились так писать!
Надо открыть дорогу Аввакуму, заставить всех видеть в нем классика и в точном смысле слова «образцового писателя» – писателя, которого было бы хорошо взять себе за образец. Первое, что для этого нужно, – переиздать его Житие[121] и Послания, и переиздать так, чтобы он стал доступен не одним только филологам и исследователям, а всякому читателю, переиздать, следовательно, привлекательно и с шумом.
Кн. Д. Святополк-Мирский
О туранском элементе в русской культуре
1
Восточнославянские племена занимали первоначально лишь незначительную часть той громадной территории, которую занимает современная Россия. Славяне заселяли первоначально только небольшую западную часть этой территории, речные бассейны, связующие Балтийское море с Черным. Вся прочая, бóльшая часть территории современной России была заселена преимущественно теми племенами, которые принято объединять под именем «туранских» или «урало-алтайских». В истории всей названной географической области эти туранские племена играли первоначально гораздо более значительную роль, чем восточнославянские, русские племена. Даже в так называемый домонгольский период туранские государства в пределах одной Европейской России (царство волжско-камских болгар и царство Хазарское) были гораздо значительнее варяжско-русского. Самое объединение почти всей
