Я еще додиктую эту кассету, завершающую первую серию книг. Интуиция подсказывает мне, что кассеты второй серии будут очень непохожи на эти.
Но в конце концов, человек — всего лишь человек, крохотная частица среди миллиардов людей. Я знавал многих, хотя в сравнении с миллиардами это капля в море, но не ведаю, с какого конца за них взяться.
Теперь все пишут мемуары.
Кое-какие я читал; они напичканы подлинными либо вымышленными анекдотами, злыми или дружественными портретами людей, чьи фамилии встречаешь в газетах.
Никаких анекдотов! Никаких друзей!
Я еще не представляю, что мне останется, но, кажется, пришло время кончать говорить лишь о себе.
Если я занимался этим так долго, то лишь потому, что я — единственный человек, которого я действительно знаю.
Возвращаясь к ощущению беременной женщины, могу сказать: я пока не знаю, каким окажется ребенок; не знаю даже, девочка это будет или мальчик. Знаю только, что он будет, а в ближайшие недели я вновь почувствую то же беспокойство, ту же тревогу, как тогда, когда готовился писать роман.
Из книги «К чему зарекаться?»
22 июня 1977
С полчаса назад очаровательная медицинская сестра сообщила мне, что всегда мечтала писать и вот уже десять лет ежедневно ведет дневник. Если учесть ее профессию и то, что она по большей части имеет дело с людьми, когда они беспомощны, то, надо думать, в ее дневнике есть безумно интересные вещи.
Слово «писать» для десятков тысяч людей звучит гипнотически. Я получаю массу писем от мужчин и женщин, от молодых и пожилых; они сообщают, что неоднократно пытались писать рассказы, и спрашивают, с чего начинать. Некоторые присылают мне толстые рукописи, но я, к сожалению, тут же отправляю их назад, даже не распечатав.
Я вспоминаю случай с одним известным писателем начала века. Он распечатал пакет. Прочел несколько бездарных страниц. Написал письмо с традиционными извинениями и отослал рукопись.
Через несколько лет, когда вышла его очередная книга, он получил гербовую бумагу с обвинением в плагиате.
С тех пор как я узнал про эту историю, я не распечатываю конверты с рукописями.
Впрочем, прочту я или нет, не имеет никакого значения. Каждый издатель держит целый штат профессиональных читчиков и в зависимости от их отзыва о пришедшей в издательство рукописи решает, печатать ее или нет.
Но у меня часто возникает вопрос:
«Что заставляет людей всех возрастов, из всех социальных слоев склоняться над белым листом бумаги?»
Относительно некоторых ответ прост, даже слишком прост: деньги.
В газетах они читают, что такой-то автор вышел в стольких-то миллионах экземпляров и получил целое состояние. Вот им и приходит мысль: «А почему не я?»
Каждый ведь считает себя пупом земли и уверен, что события, происходившие с ним, или даже просто его мысли достойны всеобщего восхищения.
Другие пишут от тоски. Сознавая пустоту и заурядность своей жизни, они испытывают вполне законное желание превратить ее в роман, сделать бесцветное существование увлекательным.
Но возвращаюсь к потребности писать. И даже к потребности в потребности писать. Она встречается в другом слое — среди людей образованных, чаще всего профессоров.
Как, почему становятся писателями? Трудов на эту тему, трактующих ее весьма возвышенно, выходит предостаточно. Создана даже специальная наука, оперирующая абстрактными терминами и цитатами из философских произведений.
Почему становятся романистом? А почему становятся художником или музыкантом? Должен сказать, что очевидных мотивов тут нет. Я, как и все прочие, не знаю, какие клетки мозга включаются при этом в игру, и могу только задать не менее загадочный вопрос: почему становятся мошенником или убийцей?
Но, поразмыслив как следует, я ответил бы с полной искренностью: «Люди пишут потому, что ощущают необходимость писать».
Однако это отнюдь не объясняет, почему люди вроде тех, о которых я только что говорил, посвящают чуть ли не всю жизнь изложению на бумаге историй, которые никогда не увидят свет.
Меня не удовлетворяет и такой ответ: «Романистом становятся потому, что им рождаются».
Еще менее удовлетворительное объяснение: потому что ходил в ту, а не иную школу, учился у такого-то учителя или потому что ходил в школе в первых.
Кажется, когда-то я это уже говорил, но повторюсь:
«Романистами становятся потому, что ничего другого делать не умеют».
Иначе говоря, большая часть тех, кто пишет романы, — неудачники.
Естественно, что они знают, да и то плохо, только самих себя. И вот они описывают в романах свой крохотный опыт, и вопреки ожиданиям из этого иногда получаются шедевры.
Чаще, разумеется, неудачи, чем шедевры, но разве в жизни любого человека поражений не больше, чем дней торжества?
Что же касается брака, отходов, то их, должно быть, здесь не больше, чем в других сферах человеческой деятельности. Сколько на одного Эйнштейна приходится физиков, проведших всю жизнь в поисках новых формул и оставшихся неизвестными?
Я плохо помню, о чем уже говорил, о чем нет. Тем не менее позволю себе повторить историю деда моей первой жены.
Он служил на заводе, производившем паровые машины. И однажды придумал простой и эффективный способ очищать паровые котлы от накипи, причем гораздо дешевле, чем это делалось в то время.
Его система была принята. Он получил за нее вознаграждение, но состояния на этом не сделал. Купил себе кресло и засел в него. Когда его спрашивали, что он делает, он коротко отвечал:
— Изобретаю.
Долгие годы он просидел в кресле, окруженный кучей детей, которых наделал, и беспрерывно изобретал, добывая скудное пропитание семье тем, что пел в церкви; кажется, у него был красивый бас.
Видимо, таких изобретателей много. Писателей тоже. И художников.
Мне это кажется не смешным, а возвышенным. Это доказывает, что в каждом живет потребность не только делать детей, но и творить.
Каждый, осознанно или нет, испытывает желание придать жизни смысл, если не продлить ее в своих творениях.
Не знаю, остался ли сейчас хоть один певец, или певица, или киношник, пусть даже самый заурядный, который не написал бы мемуаров. Я уже не говорю о полицейских, хулиганах и даже убийцах. Политики не составляют исключения. Киссинджер, в течение многих лет бывший правой рукой — если не обеими сразу — Никсона, а теперь получивший отставку, строчит без остановки, отхватывая гонорары, которые нам кажутся сказочными; он всегда готов за соответствующее вознаграждение поведать с телевизионного экрана о маленьких тайнах Белого дома. Будь он токарем или официантом в кафе, его воспоминания не принесли бы ему ни гроша, хотя воспоминания токаря или официанта, весьма возможно, оказались бы куда интереснее и уж, во всяком случае, человечнее.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
