По служебной лестнице не подняться без некоторых уступок. И ему, как всем прочим, пришлось подчиниться этому условию.
Нет, от него не требовалось совершать преступления. В пьяном виде в бистро он не разбивал бутылкой голову приятелю, как подсудимый грузчик. Приятель умер, а этот усатый детина ждет, не понимая всей тяжести своего проступка и возможных его последствий.
— … правду… только правду… всю правду…
Его приговорят на десять, а то и на двадцать лет, в зависимости от настроения присяжных. Ну а вот его защитника, хотя тот и член коллегии адвокатов, председательствующий видел на одном официальном приеме, где шампанское лилось рекой, и почтенный мэтр шел нетвердой походкой, поддерживаемый кем-то из приглашенных.
Правда, о личной жизни присяжных судья ничего не знает. Не знает, кто из них женат, кто нет, есть ли у них дети и умеют ли они противостоять бесчисленным жизненным соблазнам.
Однако сейчас все они соберутся вместе и, прежде чем вынести приговор, станут задавать ему как председательствующему достаточно затруднительные вопросы.
Пока же они слушают, словно прилежные школьники, и по их лицам не прочесть, о чем они думают. Может быть, у кого-то из них тоже есть сын, который губит разводом свою карьеру, или дочка, которая шляется по ночным кабакам Сен-Жермен-де-Пре, или младший сын, что однажды может решиться стать депутатом от коммунистов, если только не пойдет еще дальше и не свяжется с гошистами?
— … всю правду…
Это «всю» звенело у него в ушах, как назойливая муха. Но ведь это же не он сидит между двумя жандармами. Не он раскроил бутылкой голову одному из посетителей бистро.
За исключением мелких грешков, его единственным преступлением, хотя оно и не упомянуто в уголовном кодексе, является непреодолимое желание съесть рогалик, и он знает, что когда-нибудь поддастся ему, войдет в бистро и вытащит рогалик из корзинки, стоящей на краю стойки.
Пока еще он не смеет сделать вывод: правды не существует.
Но можно быть уверенным, что в старости, уйдя на пенсию, он будет саркастически улыбаться, когда кто-нибудь произнесет при нем это слово, а проходя случайно мимо Дворца правосудия, будет ощущать что-то вроде стыда.
30 июня 1977
— Ваше имя, фамилия, профессия.
Подсудимый оглядывается, словно не уверенный, что обращаются именно к нему. Потом, не вставая с места, открывает рот.
— Встаньте.
Он неловко поднимается. В нем нет робости, он как будто не понимает того, что происходит, и недоуменно поглядывает то на председательствующего и заседателей, то на публику, заполняющую этот несколько сумрачный зал.
— Теодор. Все зовут меня Тео.
У этого великана нерешительный тонкий голос.
— Фамилия?
— Вине. Все это должно быть в ваших бумагах.
И он кивает на толстую папку, лежащую перед судьями.
— Женаты?
Подсудимый в нерешительности обводит глазами зал. Его взгляд останавливается на маленькой белобрысой женщине в розовом ситцевом платье, которая сидит между двумя подругами, словно ей необходима защита.
— Потому-то я и оказался здесь, что женат.
И, указав на женщину в розовом платье, добавляет:
— Да вон она сидит.
Женщина вскакивает и визгливо начинает:
— Вранье все это…
— Сядьте и замолчите.
Она недовольно усаживается, председательствующий поворачивается к скамье для свидетелей, на которой все еще сидит хозяйка кафе, невозмутимая, словно происходящее ее не касается.
— Вы замужем?
Свидетельница молчит, словно не решаясь ни на правду, ни на ложь.
— И замужем, и не замужем: больше четырех лет назад я выставила своего муженька за дверь.
— На вашем заведении висит вывеска «У Ольги».
— Ольга — это я, и я единственная владелица кафе. Его основал мой дед. Перед смертью он отказал его мне, потому как мой отец давно умер, а мать пропала неизвестно куда. Дед, пусть земля ему будет пухом, был образованный и заставил меня поклясться, что замуж я выйду только на условии раздельного владения имуществом.
Свидетельница — женщина высокая, мощного телосложения — хотя ей все равно далеко до обвиняемого, — с грубыми чертами лица, с темным пушком на верхней губе. Во всем черном, словно на похоронах. Платье ее сшито из блестящей материи — такие раньше носили торговки с Центрального рынка и до сих пор носят торговки рыбой в Сабль-д’Олони.
— Расскажите нам, что вы видели, но только то, что видели.
— Он схватил со стойки бутылку и ударил Мимиля.
— Кто такой Мимиль?
— Покойный.
— Кто он был по профессии?
— Маляр. Тщедушный человечек. Всякий раз, когда работал в нашем квартале, заходил ко мне выпить аперитив. У него все время была такая ухмылка, будто он насмехается над людьми или презирает их.
— Я не прошу вас комментировать.
— А тогда и не стоит рассказывать, потому что вы ничего не поймете.
— Подсудимый и человек, которого вы называете Мимиль, ссорились?
— В тот момент нет. Сперва они распили бутылочку божоле и вроде были настроены мирно.
— Как и когда все переменилось?
Свидетельница задумалась. Чувствовалось, что к своим показаниям она относится ответственно и говорить что попало не собирается.
— Они говорили о перевозках. Господин, который тут сидит, — она кивнула в сторону обвиняемого, — сказал, что почти все время находится в разъездах, объездил всю Францию и, бывает, сопровождает грузы за границу…
— Вы действительно слышали их разговор?
— Как вас слышу, господин судья.
— Называйте меня господин председательствующий и не забывайте, что вы должны обращаться к присяжным.
Она взглянула на двенадцать человек, сидящих, словно манекены в ярмарочном тире, в которые надо попасть шаром, чтобы выиграть приз — куклу.
— Так кому я все-таки должна рассказывать?
Да, баба она строптивая и сумеет за себя постоять.
— Вы должны отвечать только на вопросы, которые задам вам я или через меня защита.
— От чего это еще защита? Надеюсь, вы не собираетесь обвинять меня и заставлять рассказывать о муже?
— Почему вы не хотите говорить о муже?
— Я обязана отвечать?
— Вы поклялись говорить правду, всю правду, только правду.
— Лодырь он был. Чуть ли не целый день просиживал за белотом.
— И вы разошлись с ним, потому что он играл в белот?
— Ладно уж. Раз я не знаю, где он сейчас, и полиции небось тоже известно не больше моего, я расскажу все.
Ей необходима была поддержка председательствующего.
— Он любил маленьких девочек.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
