— Ты в порядке, моя дорогая? — спросил он в тревоге. — Тебе больно?
— Я… нет… я в порядке, действительно… спасибо, — коротко ответила я, не в силах отвести глаза от той группы, которая к этому времени уже отошла.
— В чем дело, Алиса? — допытывался он. — Ты очень побледнела. Как будто увидела призрака!
Его слова были намного ближе к истине, чем он думал, так как человек, служанка и ребенок в коляске постепенно начали таять в тени, их очертания рассыпались и превратились огоньки яркого цвета. С каждым шагом они становились все более иллюзорными, более прозрачными, пока прямо через них не прошла группа шумных итальянцев, и видение исчезло.
Той ночью я притворилась, будто у меня болит голова, и, настояв, чтобы мужчины обедали без меня, направилась в свою комнату, где я закрыла ставнями вид на уходящий красный закат и слушала в темноте церковные колокола и пение птиц, музыку и смех, доносившиеся снизу с улиц и базарной площади. Но Лукка больше не казался мне домом.
Еще много вечеров мы гуляли у тех стен, но мне никогда больше не было видения. Но я всегда помнила о нем.
* * *
Все хорошее когда-то кончается, и с неохотой в конце года мы должны были возвращаться домой. Лорд Фазэрингтон становился все более слабым и желал только сидеть около своего родного камина, доживая последние дни в Дорвуде.
Мое здоровье полностью восстановилось; я поправилась, хотя от горячего тосканского солнца немодно загорела. И когда мы выезжали через широкие городские ворота, я обернулась и, высунувшись в окно, бросила последний задумчивый взгляд; надеясь однажды возвратиться сюда.
Но пока нам предстояла трудная поездка, и чем ближе мы подъезжали к Англии, тем более яркими и тревожными становились мои сны. Ночь за ночью я просыпалась в разных кроватях, но всегда с тем же самым видением, видя ковыляющего ребенка, протягивающего ко мне свои ручонки и просящегося взять его на руки. Я стала плаксивой и возбужденной, вспоминая ночь смерти Нэнси, вздрагивала при мысли о бутылочке Адама, зараженной грязной холерной водой, опасаясь, что дождь, который стегал нас, безжалостно просочился в крошечные легкие моего ребенка, чтобы украсть у меня его жизнь. Если он на самом деле жив, где он теперь? Был ли он любим? Был ли счастлив? Мысли об Адаме возникали при каждом моем пробуждении, и, хотя Чарльз ясно видел мои муки, он не мог ничем помочь мне.
— Ты должна забыть его, — убеждал он в расстройстве однажды утром. — Когда-нибудь у нас будет свой ребенок, и очень скоро, я надеюсь… мы молоды, ты теперь в порядке… как только мы окажемся дома, мы должны найти способ юридически оформить брак, разыскать священника, который венчал твою мать, просить его, чтобы он выступил от нашего имени. Я найму адвокатов; аннулирую все документы, где ты записана как Тилсбери. Мы должны все восстановить, забыть прошлое, начать все сначала. Избавиться от этой лжи…
— От лжи… кроме еще одной тайной церемонии, поскольку как мы можем пожениться теперь открыто, не признавшись, что мы все это время лгали? Что твой дедушка подумает о нас и кто станет свидетельствовать в нашу пользу? Нэнси была на свадьбе моей матери, но она теперь не может помочь нам… и как я могу забыть о моем сыне, не зная, жив ли он вообще? Как ты можешь быть настолько черствым по отношению к своему брату?
Я должна была придержать язык, должна была испытывать больше раскаяния, видя боль, которую причинила, по его глазам. Я стала эгоистичной из-за этой навязчивой идеи. А отец моего ребенка все еще держал козырную карту, выигрывая ночь за ночью, — даже по другую сторону океана.
* * *
Снова наступила осень, и наш экипаж остановился на дорожке в Дорвуде. Пожухшие оранжевые и золотистые листья, упавшие с деревьев, казались какими-то непривычными и экзотическими. Воздух с грустным привкусом аромата древесного дыма был прохладным и чистым.
Лорд Фазэрингтон заплакал от радости, что снова оказался дома, а дворецкий, казалось, был рад окончанию бесконечных охотничьих вечеринок и приемов гостей. Вереница слуг приветствовала нас улыбками и поклонами, но, когда мы дошли до ее конца и ступили в облицованную панелями прихожую, перед нами оказался маленький портрет в позолоченной раме, с которого на нас смотрела Нэнси. Хватило только одного взгляда в эти глубокие карие глаза и все наши впечатления от поездки тут же развеялись… как будто мы никогда не уезжали.
За обедом тем же вечером лакей упомянул о почте, которую не переслал нам, опасаясь, что мы, возможно, уедем из Лукки до того, как ее доставят. Теперь она грудой лежала на столе в библиотеке, и позже, в то время как Чарльз и его дедушка курили сигары и пили бренди на террасе, словно они все еще были в средиземноморских странах, я, вспомнив о кухарке, спросила, не пришло ли что-нибудь для меня, и испытала радость, когда он ответил.
— Кажется, было что-то, — лакей нахмурился, пытаясь вспомнить. — Хотя с именем было что-то не так. Вы хотите, чтобы я проверил и принес?
— Нет, не надо. Давайте завтра. — Когда он возвратился на террасу, я быстро поднялась со своего места и несколько минут спустя возвратилась с большим жестким белым конвертом в руках. Он был перевязан потертой веревкой, и черными буквами там было написано: «Мисс Алисе Уиллоуби». Я тут же узнала темный штемпель, украшенным единственным «Т».
Я сразу поняла, кто послал его, и если бы Чарльз увидел почерк, то и он бы тотчас догадался. Письмо было датировано тремя месяцами раньше до годовщины смерти моей матери и дня рождения Адама, в то же самое время у меня было видение в Лукке. В конверте лежала фотография, когда я доставала ее, конверт выскользнул из моих неуклюжих пальцев и упал на пол с глухим стуком. Собирая упавшие листки, я нервно оглянулась на окна на случай, если кто-либо решит войти внутрь. Посмотрев вниз, я увидела милое личико малыша, одетого в матроску, на его губах была знакомая маленькая кривая усмешка. Я почувствовала боль в груди как доказательство того, что, в конце концов, это был тот самый ребенок из моих грез. Но на пол также упали три карты Таро с большими, раскрашенными лицами. Они лежали картинкой вверх, и их декоративные золотые надписи горели ярким огненным жаром. И хотя я пыталась не смотреть, быстро убирая их обратно в пакет, я не могла не заметить Дурака — Императрицу — Башню. Я достаточно слышала про толкования карт от мамы и сразу поняла, что они означали.
Я все еще слышала, доносившиеся с террасы низкие голоса сочащийся всплеск жидкости в бокалах, и хотя я чувствовала себя виноватой и несчастной из-за того, что обманываю, я решила отправиться в свою комнату и в одиночестве прочитать письмо. Но сначала я вызвала дворецкого и сказала:
