— Нэнси, подумай о нашей матери! — Чарльз сделал последнюю отчаянную попытку, пытаясь воззвать ее к чувствам. — Он бросил ее одну, как трус, умирать. Неужели ты думаешь, что он теперь изменился?
— О ней всегда будут заботиться! — кричал злодей на берегу. — И она абсолютно свободна. Я подготовил доверенность на ее имя. Она уже подписала все бумаги. Нэнси, возможно, еще не догадывается об этом, но она богата. Она может делать все, что хочет; даже остаться здесь с вами. Но она моя плоть и кровь. Ничто не может изменить это, Чарльз, и она нуждается во мне намного больше, чем в тебе.
Затем, глядя на Нэнси, он в последний раз предложил ей свою руку, и этого оказалось достаточно, чтобы его дочь набралась храбрости и сделала последний заключительный прыжок. И если бы поток не усилился, внезапно обрушиваясь на корпус, она, возможно, смогла совершить его, но она, шатаясь и спотыкаясь, утратила опору, и только кончики ее влажных скользких пальцев успели коснуться других протянутых пальцев, ловивших ее. Ее ноги погрузились в черные воды, и ее засосало между жадными толстыми тростниками. Она исчезла.
Взобравшись на палубу и нагнувшись вперед, Чарльз махал руками, опускал их в реку снова и снова; отчаянно пытаясь найти и вытащить свою сестру. На берегу Тилсбери также пытался спасти ее. Он все еще держал одной рукой Адама и поэтому отпустил веревку, затем он положил плачущего ребенка на влажную грязную траву рядом и, сняв свой жакет, накрыл им крошечное существо — безнадежная попытка защитить его от дождя, и потом, в диком отчаянии подбежал к воде, выкрикивая имя Нэнси.
Видя, что узел теперь совсем ослаб и небольшую лодку быстро сносит, я предупредила об этом Чарльза, и он, потянувшись, схватил веревку, встал и, собрав всю свою силу, уцепился за низко висевшую ветвь и притянул нас обратно, привязав судно к скрюченному древнему корню, возвышавшемуся над жестокими циркулирующими водами. Но теперь мы были еще дальше от края берега… слишком далеко от Нэнси.
Тилсбери все еще стоял на дорожке. Он снял свою рубашку, и, когда яркие молнии осветили небо, его голый торс замерцал, как серебро. Он нырнул в реку, и на мгновение показалось, что он также исчез, но затем его голова появилась на поверхности, он задыхался, моргая от грязной коричневой жидкости, пытавшейся ослепить глаза. Он нырнул снова, и, казалось, прошла вечность, в то время как дождь над ним все еще продолжал неумолимо лить, а гром — грохотать.
От бессилия Чарльз то рыдал, то выкрикивал ее имя, а я сидела в оцепенении, дрожа от страха, сжимаясь и плача.
Наконец голова Тилсбери появилась над черной поверхностью воды, на сей раз в его руках была зажата Нэнси, но выглядела она очень неестественно, ее голова свешивалась вперед.
Подняв ее тело над водой, он цеплялся свободной рукой за берег, хватаясь за вьющиеся скользкие корни, росшие на берегу, и в конечном счете ему удалось вытащить ее безжизненное тело из ее водяной могилы.
Теперь она находилась между своим задыхавшимся и запыхавшимся спасителем и хныкающим младшим братиком. Все трое лежали на мягкой кровати из грязи и утоптанной крапивы. Было невыносимо видеть, как он пытается вернуть ее, выкрикивая ее имя, и отчаянно делает искусственное дыхание, поворачивая ее голову в надежде, что смертельные воды начнут выходить и освобождать ее легкие. Возможно, мысленно он вернулся назад, и пытался вдохнуть новую жизнь в Шарлотту. Но все оказалось напрасно, Нэнси утонула, и теперь она была мертва… точно так же, как и ее мать.
Наблюдая за ними в немом ужасе, Чарльз плакал, его слезы смешивались со струями дождя. Я никогда не забуду, как Тилсбери протягивал свои руки к мстительной ночи и выл от горя на фоне беспощадного неба. Это не было игрой. Такое горе нельзя было изобразить. По-своему, но он действительно любил свою дочь.
Но мой ребенок, его сын, был жив, и я все еще слышала его слабые и жалобные крики, доносившиеся с берега. Я снова выкрикнула:
— Дайте мне забрать Адама. Тилсбери, пожалуйста! Разве вы не причинили уже достаточно вреда? Из жалости отдайте его теперь мне.
Он стоял как будто глухой и смотрел на труп Нэнси, наблюдая, как дождь смывает слизь и грязь и делает ее лицо белым и блестящим. Ее волосы потемнели и слиплись от влаги, спутавшись с длинными сорняками, словно с многочисленными вплетенными в них шелковыми лентами. И когда его пристальный взгляд упал на Адама, уязвимое горе, которое я видела в его глазах, сменилось безжалостным холодом. Присев, он очень медленно взял ребенка на руки и прижал его к влажной голой груди, утешая его ласковыми словами.
— Пожалуйста… — просила я, полагая, что он смягчится.
Но в ответ он выкрикнул:
— Я спрашиваю тебя только один раз. Идем со мной… возвращайся как моя жена. Если ты не сделаешь этого, если ты оставишь меня, ты бросишь также своего ребенка.
Тогда Чарльз закричал на него, взывая к его чувствам:
— Вы не заслуживаете другого сына, другую невинную жизнь, чтобы загубить ее. Вы должны умереть, прямо здесь рядом с вашей дочерью, чтобы обе ваши души были похоронены в этой реке навсегда. Сколько еще грехов может принять одна совесть?
— Что хорошего будет в том, что ты убьешь меня? — печально спросил его отец. — Уильям знает, где найти меня, он скоро будет здесь. Если у вас есть хоть какой-то разум, быстро уходите, прямо сейчас. Я благословляю вас… и Чарльз, верь мне, ты должен принять эти слова с благодарностью и радостью. Выбор Алисы весьма прост. Она может пойти с тобой или возвратиться со мной и ее сыном. Это ее решение. Но независимо от того, как она поступит сегодня вечером, ты и я дошли до конца. Мы должны попрощаться, поскольку больше никогда не увидимся.
Я почувствовала тошноту, у меня закружилась голова, тело свело от боли, поскольку меня рвало от потрясения этой холодной ужасной ночи. Открыв глаза и стерев желчь со своих губ, я посмотрела на него, стоявшего там и терпеливо ожидавшего моего ответа. Мой бедный ребенок лежал в его воровских руках совсем неподвижно.
Я посмотрела на Чарльза, все еще державшего веревку, ошеломленного палача, которому некого вешать… кроме самого себя. И если бы я ушла тогда, кто мог бы сказать, как он поступит, потеряв свою возлюбленную, свою сестру, своего брата… и своего вновь обретенного отца… всех за одну ужасную ночь. Разве было преступлением то, что он любил меня и хотел помочь мне спастись? Все, что я дала ему взамен, было смерть и разрушение.
Передо мной стоял выбор: ребенок, которого я любила, или человек, который любил меня. Адам был моим ребенком, моим бесценным драгоценным камнем, ставшим выкупом и ценой моей свободы. Но если бы я предпочла сохранить его, то как я смогла бы жить с виной за сломанную жизнь Чарльза? Как я могла оставить его ни с чем, будучи стольким обязана ему?
