— Какая тоскливая профессия, — я наблюдала, как он проехал, — постоянно ездить, и всегда с незнакомцами. Одно и то же каждый день. Это, должно быть, невероятно скучно.
— Это зависит от того, как ты относишься к этому, — ответил Тилсбери. — Он мог бы ответить, что это дает преимущество полной свободы, никаких забот, красивый вид. Каждый день одно и то же, предсказуемый результат и так же, как кто-то стремится взять банк в карточной игре, простая поездка домой; и никаких забот. Есть очень много преимуществ в тихой, предсказуемой жизни… хотя, конечно, это бы нам не подошло.
Элен согласилась со мной, говоря, что это скучно, но Нэнси, которая присоединилась к нам, чтобы взять немного пирога, презрительно рассмеялась, утверждая, что все что угодно предпочтительнее, чем работать посудомойкой, поскольку ничего нет хуже, чем чистить ночные горшки, и сказала, будто даже уборка лошадиных экскрементов предпочтительнее этого.
Бедная Элен была задета этими жестокими бессмысленными словами.
По мере того как шло время, я начинала все больше опасаться за то, о чем Тилсбери думал или о чем подозревал. Он говорил очень мало, просто глядел вдаль, сжав губы, он сосал травинку. Мы с Элен ели вишни и бросали косточки в траву, смеясь и угадывая, чья упадет дальше. Она спросила, вырастет ли там вишневое дерево. Я пошутила над ней, сказав, что оно могло бы вырасти, зная очень хорошо, что ничто дикое или незапланированное никогда не взойдет на этой утоптанной ровной земле.
Уильям быстро сходил домой, чтобы принести нам несколько пляжных зонтиков. В тот день беспощадно палило солнце, нагревая мое черное хлопковое платье. Из-под моих волос на глаза сочился пот. Тилсбери наполнил наши стаканы вином, и Элен, непривыкшая к таким удовольствиям и измученная от жажды при сильной жаре, проглотила содержимое слишком быстро и громко завизжала, отгоняя осу от пробки. Я поставила свой стакан рядом на траву, потягивая вместо этого сладкий лимонад, зная, что мой разум должен оставаться ясным.
Внезапно мимо пробежала собака, свернув подстилку полностью в бок, стащив пишу и разбросав тарелки, бутылки и стаканы в разные стороны. Я засмеялась, видя, как ее хвост быстро виляет от волнения, но, когда Тилсбери отшвырнул ее ногой, собака начала кусаться и рычать. Элен отпрыгнула и в испуге отбежала, пока владелец собаки хромал по направлению к нам, ругая домашнее животное пронзительными скрипучими проклятиями. Тилсбери же пытался спасти пикник, схватив собаку, быстро заглатывавшую целые куски ветчины, за загривок.
Поднявшись на ноги, чтобы отойти от всего этого хаоса, я услышала, как Нэнси обратилась ко мне, говоря, чтобы я подошла ближе и взяла Адама вместо того, чтобы пытаться помочь. Но когда я приблизилась к ней, она пристально посмотрела мне в глаза и отвела взгляд, смотря назад на дорогу, где на широкой дорожке разворачивался по направлению к воротам экипаж. Несмотря на то что внутри не было пассажиров, он собирался проехать мимо нас еще раз. Оборачиваясь к месту пикника, Нэнси резко прошептала:
— Как только он подъедет, прыгай внутрь.
У меня не оставалось времени подумать или ответить ей, поскольку экипаж был почти около нас, и, как будто в трансе, я видела только яркие вспышки солнечного света, ослепляющие белые огни на металлических спицах колес, приближавшихся все ближе. Плотно прижав ребенка к груди, я наблюдала, как Нэнси подпрыгнула, усаживаясь на одно из потертых кожаных сидений, ее руки простирались ко мне, поскольку она тянулась к ребенку. Наконец я собралась духом и подала его ей и затем побежала рядом, хватаясь за ручку болтавшейся двери, отталкиваясь, чтобы запрыгнуть, задыхаясь и захлебываясь, изо всех сил цепляясь, поскольку извозчик теперь взялся за свои длинные кожаные узды и щелкнул кнутом, переводя лошадь на легкий галоп, а затем на полный, поскольку мы разгонялись по открытой дороге. Нас сильно трясло, незапертая дверь стучала и лязгала, издавая глухие звуки. Одной рукой Нэнси держала ребенка, выгибая тело, чтобы защитить его, а ладонь другой была стиснута в кулак и напряжена и держалась за высокую спинку кучерского сиденья. Ее черная соломенная шляпа, хотя все еще была завязана под подбородком, откинулась назад, позади нее развевались атласные ленты. Во время этой суматохи я подумала о том, как ее еще не задушило.
Мою шляпу сдуло ветром, и она застряла где-то между деревьями. Я чувствовала, как воздух проникает в мой рот, нос, глаза и теребит длинные растрепанные пряди волос. Хватаясь за жизнь в трясущейся повозке, я сумела наконец развернуться и оглянуться назад, увидя Элен, теперь маленькую, как фарфоровую девицу из кукольного домика, стоявшую совершенно неподвижно и прижимавшую руки ко рту, с красными, горящими от удивления щеками. Но не Тилсбери — он бежал позади нас, вниз по длинному наклону, темные волосы задувало назад, хотя мы уже были слишком далеко, чтобы разглядеть выражение его лица. И я была рада этому. В то время как в моих ушах завывал ветер, копыта лошади шумно стучали, а испуганный ребенок кричал и плакал, я не могла расслышать ни одно из его далеких яростных проклятий. Позади него возвышался замок — театральный фон этой драмы; его башни и высокие зубчатые стены, все мерцающие и плавно колеблющиеся в дневном тумане. Затем мы свернули на Лонг-уок, и потом все внезапно исчезло из виду.
Глава седьмая
Теперь мы сидели в нашем темном влажном укромном месте; в низкой лодке, покрытой пыльным брезентом, скрывшись внизу на краю реки, среди длинного тростника под густыми ивами, где слышались лишь звуки плескавшейся и хлюпавшей вокруг нас воды.
Чарльз находился около входной откидной накидки, выглядывая и следя за тропой. Нэнси держала Адама, к счастью, успокоившегося и уснувшего у нее на коленях. Я присела на низкое похожее на скамейку сиденье. Я едва смела надеяться, что мы были свободны, и неосознанно сжимала пальцы; тот палец с кольцом все еще болел и кровоточил. Каким-то образом на моем запястье осталась болтаться сумка. Прежде чем тем днем мы покинули Парк-стрит, я положила туда папин портрет и маленький эскиз Адама, сделанный за день до того. Я не знала, чем мог закончиться тот день, и поэтому захватила с собой то немногое имущество, которое было мне дорого.
Я оставила Тилсбери портрет мамы с блестящим бриллиантом на шее. Может быть, я стала черствой, но у меня не было никакого желания вспоминать ни тот камень, ни горящие над ним ревнивые зеленые глаза.
Пока мы ждали, когда наступит спасительная ночь, вечерний воздух казался душным, тяжелым и полным напряженным жужжанием насекомых, тишину нарушали только крики и шелест уток — и постоянный непрерывный громкий плеск воды. Пока мы сидели в той плавучей колыбели, укачанные и умиротворенные ее движениями, вдали раздался раскат грома, постепенно приближавшийся. От давления моя голова болела.
