— Музей в нескольких кварталах отсюда. — Мошкита доктора Хорвата быстро потерла свои правые руки. — Предлагаю идти пешком. Думаю, нам не понадобится теплая одежда.
У всех мошкитов была эта проблема: какую пару рук использовать для имитации человеческих жестов? Реннер подумал, что мошкита Джексона должна свихнуться. Джексон был левшой.
Они пошли пешком. Холодный ветер набрасывался на них из-за каждого угла. Солнце было большим и тусклым: в это раннее время дня можно было смотреть прямо на него. Крошечные машинки сновали в шести футах под ними. Запах воздуха Мошки-1 понемногу просачивался сквозь фильтры шлемов, так же как тихое гудение машин и быстрое бормотание мошкитов.
Группа людей двигалась среди толп мошкитов всех цветов — и на них не обращали внимания. Потом из-за угла вывернула группа чужаков с белым мехом и задержалась, изучая их. Они щебетали своими музыкальными голосами и с любопытством разглядывали людей.
Казалось, Бери чувствует себя очень неудобно — он изо всех сил старался оставаться внутри группы. Он не хочет, чтобы его разглядывали со всех сторон, подумал Реннер. Тут навигатор заметил, что его самого разглядывает беременная Белая, с выпуклостью выше главного сустава ее спины. Реннер улыбнулся ей, присел на корточки и повернулся к ней спиной. Его финч'клик' что-то пропела в низких тонах, и Белая подошла ближе, а затем дюжина белых мошкитов вытянула дюжину белых рук к его позвоночнику.
— Хорошо! — сказал Реннер. — Немного ниже. Да, можно чесать именно здесь. — Когда Белые ушли, Реннер поднялся на свои длинные ноги, пригодившиеся в этой прогулке. Его мошкита рысью бежала рядом.
— Надеюсь, что не научусь вашей непочтительности, — сказала она.
— А почему нет? — серьезно спросил Реннер.
— Когда вы уйдете, нас будет ждать здесь другая работа. Нет, тревожиться незачем. Если вы можете довольствоваться Военным Космическим Флотом, то и мне не очень трудно сделать Отдающих приказы счастливыми.
«Она говорит почти грустно», — подумал Реннер. Впрочем, он не был уверен. Если у мошкитов и были выражения лица, Реннер не различал их.
Музей находился довольно далеко. Как и другие здания, он был прямоугольной формы, но со стеклянным фасадом или чем-то вроде этого.
— У нас много мест, подходящих под ваше слово «музей», — сказала мошкита Хорвата, — в этом и в других городах. Этот ближайший и специализируется он на живописи и скульптуре.
Мимо них прошел Носильщик ростом три метра, неся свой метровый груз на голове. Это была она, отметил Реннер, увидев длинную выпуклость беременности в верхней части ее живота. Глаза ее были кроткими глазами животного без признаков разума. Она прошла мимо, не останавливаясь.
— Похоже, ношение детей не замедляет мошкитов, — заметил Реннер.
Коричнево-белые плечи и головы повернулись к нему. Мошкита Реннера сказала:
— Ну, разумеется, нет. А почему это должно быть так?
Салли Фаулер взяла на себя труд разъясненной. Осторожно подбирая слова, она попыталась объяснить, как мало используют беременных женщин у людей.
— Это единственная причина, по которой мы стремимся к обществу, ориентированному на мужчин. И… — Она еще продолжала говорить о проблеме деторождения, когда они достигли Музея.
По высоте дверь доходила Реннеру до переносицы, правда, потолки были выше — он касался их волосами. Доктору Хорвату приходилось наклонять голову.
И освещение было слишком желтым.
И картины были повешены слишком низко.
Условия для осмотра были далеко не идеальными, а кроме того, цветов на самих картинах не было. Доктор Хорват и его мошкита с живостью принялись обсуждать его сенсационное заявление, что для человеческого глаза голубой плюс желтый равняется зеленому. Глаз мошкитов был устроен подобно глазу человека или осьминога, по той же схеме: глазное яблоко, приспосабливающийся хрусталик и нервные рецепторы. Однако рецепторы были другими.
И все-таки картины потрясали. В главном холле, который имел потолок высотой три метра и был заполнен крупными полотнами, экскурсия остановилась перед уличной сценой. Коричнево-белый садился в машину, по-видимому беседуя с кишевшими вокруг Коричневыми и Коричнево-белыми, тогда как за его спиной небо пылало красным. Эмоции выражались все той же плоской улыбкой, но Реннер почувствовал насилие и подошел ближе. Многие в толпе держали приборы, всегда в левых руках, и некоторые были сломаны. Кроме того, сам город был в огне.
— Это называется «Вернитесь к вашим задачам». Вы скоро заметите, что тема Безумного Эдди повторяется довольно часто, — сказала мошкита Салли и двинулась дальше, прежде чем кто-нибудь успел попросить более подробных объяснений.
Следующая картина в углу изображала квазимошкита, высокого и худого, с маленькой головкой и длинными ногами. Он бежал из леса на зрителя, и его дыхание тянулось за ним белым дымком.
— «Несущий послание», — назвала картину мошкита Хорвата.
Соседняя картина была еще одной сценой на свежем воздухе: два десятка Коричневых и Белых ели, сидя вокруг пылающего костра. Вокруг них светились красные звериные глаза. Весь пейзаж был темно-красным, а вверху на фоне Угольного Мешка горел Глаз Мурчисона.
— Глядя на это, вы не можете сказать, что они думают и чувствуют, верно? — сказала мошкита Хорвата. — Этого мы и боялись. Бессловесное общение. Эти знаки и жесты у нас различны.
— Я полагаю, — сказал Бери, — что все эти картины можно продать, но не особенно хорошо. Они всего лишь любопытны… хотя вполне ценны сами по себе, из-за ограниченного потенциального рынка и ограниченных источников. Но они ничего не сообщают, ничего не передают. Кто нарисовал их?
— Эта довольно старая. Как видите, она была нарисована прямо на стене здания и…
— Но каким мошкитом? Коричнево-белым?
Все мошкиты невежливо рассмеялись, а мошкит Бери сказал:
— Вы никогда не увидите произведения искусства, созданного не Коричнево-белым. Общение — это наша специальность, а искусство — это общение.
— Значит, Белым нечего сказать?
— Конечно. У них есть Посредники, говорящие за них. Мы переводим, мы общаемся. Многие из этих картин являются доказательствами, наглядно выражающими это.
Вейсс, ничего не говоря, шел за всеми следом. Заметив это, Реннер понизил голос и спросил:
— Какие-то замечания?
Вейсс почесал челюсть.
— Сэр, я не был в музее со школы… но неужели здесь нет картин, сделанных достаточно хорошо?
Во всем холле нашлось только два портрета. Оба изображали Коричнево-белых, и оба были нарисованы от пояса и выше. Чувства этих мошкитов должен был выражать язык тела, а не лица. Портреты были странно освещены, а руки их были странно искривлены. Реннер решил, что они отражают зло.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
