– Любовь – дар божий, Одри. А значит, любви достоин любой.
“Господи, – с ужасом подумал Чарли. – Не я ли сам говорил не так давно те же самые слова? Что же я наделал!”
Что наделал? Предал Одри, вот что он наделал. Четвертовать его за это мало.
– Я ничего не понимаю, – прошептала Одри и тяжело вздохнула.
– Может быть, он вовсе не такой плохой человек, Одри. Может быть, у него были причины так поступать. Причины, о которых ты просто не знаешь.
Не было похоже, что Одри склонна поверить в сущест-вование каких-то особых причин, приведших Чарли к ограблению магазина тетушки Пэнси. Она покачала головой, но при этом не сказала ни слова. Чарли захотелось броситься к ногам Одри и все объяснить – а ему было что объяснить и что рассказать. Он очень хотел попросить у нее прощения.
Одна беда – он не мог придумать, как ему начать.
Отец Бернардо первым заметил его присутствие. К удивлению Чарли, священник нисколько не рассердился, да, пожалуй, и не удивился. Он просто улыбнулся Чарли – да так доброжелательно, что у того комок подкатил к горлу. Затем отец Бернардо поднял руку и жестом пригласил Чарли приблизиться.
Чарли нерешительно шагнул вперед. Потом остановился и в сомнении уставился на стоящую возле него на коленях женщину, которую любил больше всего на свете. И сколько же страданий он ей принес!
Переведя взгляд на отца Бернардо, Чарли обнаружил, что тот продолжает улыбаться ему. Священник сделал жест руками, который Чарли воспринял как приглашение к разговору.
Чарли совершенно растерялся и не знал, с чего ему начать. Он раскрыл рот, но потом вновь закрыл, так и не произнеся ни слова. Потом прокашлялся и попробовал начать еще раз.
– Одри. – Это было единственным, на что он оказался способен.
Одри вздрогнула, подняла голову с колен отца Бернардо и уставилась в лицо Чарли. Глаза у нее были такими глубокими и полными печали, что у Чарли заныло сердце. Он вдруг понял, что ему нужно сделать, и опустился на колени рядом с Одри, – рядом, но не касаясь ее.
– Одри, можно мне с тобой поговорить? Прошу тебя, удели мне минуту. Всего одну минуту.
Он еще раз окинул взглядом ее бледное лицо, покрасневшие от слез глаза, и сердце заныло еще сильнее.
Одри не ответила, даже головы в его сторону не повернула, словно Чарли для нее вообще не существовал.
Грустно покачивая головой, Чарли негромко заговорил:
– Мне очень жаль, Одри. Очень жаль. Мне нет оправдания. Я в самом деле именно тот, кем меня считает Фермин Смолл, – разбойник, лжец и воришка. Преступник.
Она по-прежнему не говорила ни слова. Только всхлипывала. Один раз поднесла к лицу руку, чтобы смахнуть с глаз слезинку, но так ничего и не сказала.
– Мы голодали, Одри, – продолжал тем временем Чарли. – Работы ни у кого из нас не было. А расставаться друг с другом мы тоже не могли, чтобы искать свое счастье поодиночке. Ведь мы вместе прошли войну, потеряли стольких друзей… – Он еще ниже опустил голову. – А я… Я всегда был у них за старшего. Всегда. И это я придумал тогда ограбить тот салун в Эль-Пасо.
Господи, до чего же трудно обо всем этом говорить вслух! Но нужно. Одри должна узнать о нем все – до последней мелочи, до последней, как говорится, запятой.
– Грабителей из нас не получилось, – грустно усмехнувшись, продолжил Чарли. – Мы ничем не разжились в том салуне. Пришлось уносить ноги из города, пока нас всех там не перестреляли. А потом… Потом нам несколько раз удавалось стащить что-нибудь по мелочи – пару лепешек, миску бобов… Одним словом, чтобы только ноги не протянуть. Затем мы оказались в Арлетте и решили ограбить магазин твоей тетушки – мы же думали, что в такую пору там никого нет. Да и то мы надеялись всего лишь разжиться в нем солью да бобами. Солью мы в тот раз не разжились, а вот пулю в руку я от тетушки Пэнси схлопотал.
“Почему она молчит? – с отчаянием подумал Чарли. – Почему она, черт побери, не скажет ни слова?”
Он искоса посматривал во время своего рассказа на Одри и не мог не любоваться ею. Она была очаровательна даже сейчас, даже с заплаканными глазами и растрепанными волосами. Все равно – прекрасна. Нет, не то чтобы красива той правильной красотой, которую так любят изображать на своих картинах художники. Красота Одри была спрятана глубоко внутри, но от этого становилась еще ослепительнее, когда ее удавалось наконец понять и увидеть.
Нет, такой женщины Чарли, разумеется, был недостоин. Он и сам прекрасно понимал это.
Одри вытерла свои мокрые глаза, но так и не сказала ни слова.
Чарли перевел взгляд на отца Бернардо и обнаружил, что священник слушает его рассказ с неподдельным состраданием. В сердце Чарли невольно шевельнулась благодарность к отцу Бернардо – ведь он едва ли не единственный, кто был способен сочувственно выслушать грустную исповедь бродяги-музыканта.
– А потом… потом мы попали к вам, я и Лестер, и вы обогрели и накормили нас. Так хорошо нам не было давно – с самого начала войны.
“О чем я говорю? – с досадой подумал Чарли. – И при чем тут война? Сколько же можно все на войну списывать?”
– А еще… – Он набрал в грудь воздуха и бросился, словно в омут головой: – Еще мы собирались ограбить банк в Розуэлле, как только в него поступят вклады перед началом перегона скота на летние пастбища. Это должно было случиться на следующей неделе. А после этого мы собирались бежать в Альбукерке, чтобы поискать там работу.
Чарли посмотрел на неподвижное лицо Одри и убитым голосом закончил:
– А еще я собирался украсть ваши рубины, Одри.
Все. Теперь он сказал все, и на душе у него сразу полегчало, словно он своим признанием и впрямь скинул с нее давивший груз.
Одри еще раз промокнула глаза носовым платком и всхлипнула. Платочек ее промок насквозь, и Чарли протянул ей свой. Она пару секунд подумала, глядя на протянутый платок, а потом все так же молча полезла в карман платья – за своим собственным.
Чарли скомкал свой бесполезный платок и сунул его в карман. Тишина начала тяготить его, и он сказал, чтобы прервать молчание, растянувшееся, казалось, на целую вечность:
– Я понимаю, что недостоин вашего снисхождения, Одри. Вообще не достоин ничего. Да я и не прошу ничего. Просто мне хотелось, чтобы вы знали…
Он умолк, не зная, что еще сказать. Слова его растая-ли под сводом церкви, и вернулась томящая, тяжелая тишина.
Чарли сказал:
– Прости меня, Одри. И еще он сказал:
– Я люблю тебя.
Больше ему нечего было сказать.
А Одри по-прежнему молчала.
И снова повисла тишина. Одри смотрела на Чарли, а тот смотрел на священника, словно ожидая теперь помощи от отца Бернардо.
О господи!
Чарли тяжело поднялся с колен, в последний раз взглянул на Одри и медленно, тяжело побрел к выходу. Он был уже возле самой двери, когда услышал за спиной негромкое:
