— У вас шляпа без назатыльника, Луиза.
— Мы их уже не носим. — Это была правда. С тех пор как Мари Уорт впервые появилась на публике в своей шляпке с бантом, назатыльники стали стремительно исчезать с головных уборов парижанок.
— Мы в Англии. — Миссис Престбери говорила о своей стране, как о рае небесном. — У вас видна шея. Это неприлично.
Луиза пожалела, что с ней сейчас нет Уорта. Тот расхохотался бы, услышав рассуждения миссис Престбери.
— У меня есть обрезки тканей, — продолжала миссис Престбери, — и попозже я подышу вам что-нибудь, чтоб пришить и на эту шляпку, и на другие, которые вы с собой привезли.
Интересно, думала Луиза, сколько еще придется терпеть подобные разговоры. С каждой секундой ее возмущение нарастало, и то, что Роберт ни словом ее не поддержал, только усиливало ее злость. Джон Престбери, снова смотревший на Поля Мишеля, сказал, махнув в его сторону тростью:
— Твой папа как-то чудно произносит твое имя, не по-английски. Но теперь с этим будет покончено. Пол Майкл — вот как тебя зовут, — англизировал Джон Престбери имя мальчика. — Впрочем, и одного имени вполне достаточно. Теперь тебя будут звать Пол, а в школе — Престбери. Ясно?
Нижняя губа Поля Мишеля дрожала с самого начала этой совершенно непонятной ему тирады, произнесенной пугающим рявкающим голосом. Даже его мама, когда они сошли с почтово-пассажирского судна, говорила слова, которые он не понимал. Ему это не нравилось, не нравился и этот сердитый старик, и эта противная женщина. Она ни разу не улыбнулась и не взяла его на руки. Мальчику хотелось, чтобы мама увезла его домой, прочь от этого чужого места, хотелось, чтобы тетя Катрин посадила его на свои чудесные мягкие колени, и хотелось на горшок. Ребенок заплакал, уткнувшись в материнские юбки, а по его штанишкам потекла теплая струйка, собравшаяся в лужицу на ковре.
В выделенной им спальне, где стояли огромная резная кровать, высокий платяной шкаф и другая мебель, не уступающая им в размерах, Луиза мерила шагами комнату, укачивая на руках своего мальчика. Она как следует пробрала Роберта, говорила она по-французски.
— Как ты мог позволить им так разговаривать со мной! Мне даже присесть не предложили. Я не проведу в этом доме ни одной лишней секунды. Я хочу, чтобы мы завтра же переехали в наш собственный дом.
Роберт, развалившийся на накрахмаленном кружевном покрывале, глубоко затягивался сигарой, нарушая правила этого дома, где курить позволялось только в специально отведенной для этого комнате, и разглядывал потолок. Ему было стыдно и невыносимо слушать эти вполне оправданные возмущенные слова.
— Прости меня. Да, все это ужасно, и я знал, что так и будет, но я ничего не мог поделать. Каждый приезд домой оказывает на меня такое же действие, что и в детстве, когда я приезжал из школы. Меня все это ужасно раздражает, но я ничего не могу поделать — просто жду час или два, пока они не замолчат.
Луиза удивилась:
— Ты хочешь сказать, что никогда не радовался возвращению домой?
— Никогда. И тогда было все то же самое. Бесконечное недовольство из-за всего на свете. К сожалению, на сей раз все это вылилось на тебя. — Он улыбнулся: — Мать, наверное, просто счастлива, что у нее теперь есть новая жертва. Это оказалось гораздо увлекательнее, чем со мной, да еще Пол так блистательно все довершил. — И Роберт довольно захихикал.
Этим он окончательно вывел Луизу из себя.
— Просто не понимаю, что в этом смешного. И перестань сокращать имя Поля Мишеля.
Роберт снова затянулся сигарой.
— Здесь он Пол и Полом останется, тебе лучше к этому привыкнуть. Я не хочу лишних трений с родителями еще и из-за этого. А их будет предостаточно, можешь мне поверить. Не думай, что мне охота жить в этом доме, но, боюсь, пока нам придется в нем побыть.
— Почему?
— Ну хотя бы по финансовым причинам. Я на мели.
— Я могу арендовать квартиру. Ты же знаешь, что у меня есть кое-какие сбережения.
Он приподнялся на локте и затушил сигару в фарфоровой вазочке.
— Об этом не может быть и речи. Пока мы должны делать вид, будто навсегда поселимся в этом доме. Отец не хочет, чтобы мать куда-то переезжала, когда его не станет, и рассчитывает, что я буду присматривать за ней до конца ее дней и еще за своей сестрой Агнес, которая вряд ли выйдет замуж. Если я хочу заполучить после его смерти «Престберис», то должен делать вид, будто боготворю каждое его желание.
Луиза сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться.
— Ты же говорил мне в Париже, что «Престберис» уже принадлежит тебе, что будем партнерами.
— Конечно, будем. Со временем. Не слушай отцовское хвастовство. Врач строго-настрого предупредил его, чтобы он не волновался, а при его вспыльчивости такое просто невозможно.
Ее это возмутило.
— Я не собираюсь наживаться на чьей-то смерти! И не хочу иметь к этому никакого отношения. Давай откроем собственное дело. Мы будем оба много работать и…
— Ни в коем случае. — Он встал с кровати и подошел к ней, обхватив за талию. — Пройдут годы, прежде чем крошечная фирма начнет давать хоть какой-то доход. Это не Париж, где у тебя осталось множество связей. В любом случае, — добавил он, решив привести аргумент, который ее наверняка убедит, — ты сама увидишь, как отец будет постоянно напоминать мне со своей обычной бестактностью, что я просто обязан выполнить свой сыновний долг перед «Престберис» после того доверия, которое он оказал мне, оплатив мое обучение у Уорта. — Роберт с удовлетворением отметил про себя, что попал в точку. Плевать он хотел на принципы, он не собирается начинать с ней с нуля в каком-нибудь неизвестном закоулке, когда в руки ему вот-вот свалится фирма. И потом, он не желает рисковать остальной частью наследства. — Здоровье отца ухудшилось главным образом из-за волнений, связанных с делами. Если бы он сразу, как только начал болеть, нашел хорошего управляющего, все было бы иначе, но он из тех людей, которые никому не доверяют. К тому же он очень старомодный, несовременный и сам этого не осознает. — Потерпи немного, любимая. Я хочу, чтобы магазином управляла ты одна. Знаю, что ты сможешь повлиять на моду, в одном твоем мизинчике больше делового чутья, чем во всей моей башке, куда Уорт умудрился кое-что вдолбить. В твоей власти сложить груз «Престберис» с плеч моего отца. Я это одобряю. Этим ты продлишь его дни и поможешь нам, и мы сможем переселиться из этого морга в наш собственный дом, а мать будет жить здесь, как этого и хочется отцу. — Было очевидно, что Роберт не испытывает ни малейших угрызений совести. В Париже он представил ей ложную картину их будущей жизни в Англии. — Все пойдет как по маслу, поверь.
