Перед Дэвидом торжественно поставили лосося под майонезом. И тут какой-то дьявол внутри него заставил его спросить:
— А как Кейт?
Он отлично осознавал, что от этого вопроса до Алекса оставался лишь один шаг, и он не отводил глаз от Наоми, чтобы увидеть, не смутится ли она.
О-о, какая неловкость. Вопрос Дэвида спровоцировал взрыв судорожной активности. Пальцы Джеральдин взлетели к ее горлу, стали суетливо перебирать жемчужины бус, ее полные щеки окатила волна краски. Джон закашлялся, перегнулся через стол, предлагая всем подряд салат, и опрокинул свой бокал.
— Она отлично ухаживает за садом, как ты и сам, вероятно, заметил, — наконец ответила Джеральдин уклончиво и махнула рукой в направлении окна. Потом, как будто вспомнив что-то, добавила: — Да, я сказала бы, что у нее все в порядке. Кроме, разумеется, небольшого гриппа.
Наступило молчание. Наоми, вздохнув, постаралась уменьшить количество еды на своей тарелке, прессуя ее ножом и вилкой. Этой бестактной тактичностью она привлекла внимание к своему абсолютному нежеланию есть и при этом совершенно не замечала, что остальные пятеро смотрят на нее не отрываясь.
Аппетит Наоми, и в лучшие дни являвший собой компромисс между желанием жить и смутным нежеланием прилагать к этому старания, сейчас и вовсе покинул ее. А нарушения сна становились все более и более серьезными. Всю прошлую неделю Наоми ложилась спать рано, с помощью снотворного тут же проваливалась в глубокое забытье, но через два-три часа просыпалась в панике и дальше лежала без сна, часами всматриваясь в беспокойную темноту. Потом, в течение дня, она то и дело роняла голову на согнутую руку и засыпала на месте, при этом ей всегда снилось, что она не спит.
Ее состояние было очень тяжелым. Она находилась под воздействием ужасного стресса. В том огромном, мрачном доме в Пимлико она встретила свое детство — на том же месте, где она его оставила. За дверями и в ящиках шкафов таилось ее прошлое. Оно прыгало на нее из-за углов, из-под лестниц, из темных ниш. В течение семи дней она перенесла несколько потрясений, ее одолевали воспоминания — столь же таинственные и пугающие, как и перспективы на будущее.
Входя в большие парадные двери, минуя посетителей, пришедших на прием к молодому австралийскому дантисту, который снимал стоматологический кабинет на первом этаже, и улавливая их тревогу и страх, Наоми воображала, что некое шестое чувство подсказывало им, какой жуткий это был дом на самом деле. И при этом Наоми вспоминались не истерики Ирены (хотя и они были в высшей степени отвратительны).
Жуткие вещи совершал над ней Джеффри Маркхем, но такие, за которые его нельзя было привлечь к ответственности и которые она никогда не могла бы поставить ему в вину (потому что это означало бы снова услышать его гнусный, презрительный смех, сводящий ее с ума). Он никогда не будет наказан, разве что своей совестью, что было крайне маловероятно, за ту хитроумную кампанию, которую он вел против своей дочери с целью ее унижения и морального уничтожения.
Сначала, когда она услышала играющую на полную мощность мелодию из «Парсифаля» Вагнера, перед ней вновь возник образ ее отца: вот он склоняется над ней, разглядывает ее идеальные коренные зубы — «Открой рот шире» — и в это же время свободной рукой забирается к ней под юбку, гладит с паучьей невесомостью внутреннюю сторону ее холодного и влажного бедра.
Потом, лежа в своей старой комнате, в своей старой кровати, не отрывая взгляда от двери, она не могла избавиться от мысли, что вот-вот дверь внезапно распахнется — она почти слышала скрип петель — и в проеме появится он. Он будет безмолвно и злобно смотреть на нее, вызывая в ней странный ужас (сквозняк из длинного сводчатого коридора раскачает модели фантастических птиц, свисающие с потолка, и они, дико взмахивая крыльями, клацая, будут разбрасывать по всему потолку невообразимые тени).
Запах турецких сигарет, завиток синего дыма напомнил Наоми о том случае, когда Джеффри стряс пепел с сигареты в ее стакан с молоком в такой манере, которая невинному ребенку казалась столь же многозначительной и грязной, сколь недоступной пониманию.
В один из вечеров Наоми холодно пожелала отцу «хорошего сна» и вспомнила все те страшные «спокойной ночи», все те прощания на ночь, после которых она вновь видела его у себя в комнате: он сидел на ее кровати и водил по накрахмаленной наволочке — вжииик-вжииик-вжииик — ухоженными, коротко обрезанными ногтями.
Она подвергалась не столько сексуальным домогательствам, сколько зловещему, бесконечно тонкому издевательству. И беспричинную вину, стыд, которые она испытывала тогда, сейчас она испытывала снова.
«Вот в чем дело», — говорила она себе, играя с куском лососины — коралловой плотью на изогнутой кости. И сквозь свою задумчивость, как будто издалека, она услышала телефонный звонок, услышала, как Доминик пошел ответить на него. «Неудивительно, что я так неудачлива, — решила она и, сдаваясь, ставя на себе крест, сделала вывод: — Я конченый человек».
— А можно я после обеда покажу дяде Дэвиду Топпера? — заныла Люси. — Топпер, объяснила она, оборачиваясь к Дэвиду с гротескной кокетливостью и неуклюжей игривостью, — это пони. Он принадлежит моей лучшей подруге Джокасте.
«Боже праведный, — внутренне простонал Дэвид, — да она втюрилась в меня!»
— Может, мы все сходим? — ловко выкрутился он. — Заодно подышим свежим воздухом.
— О, вряд ли Наоми интересуют лошади.
Услышав свое имя (похоже, она решила, что Люси обращается к ней), Наоми подняла глаза, взмахнув ресницами, которые до этого покоились на щеках. И на долю секунды ей почудилось, что напротив нее на камчатной скатерти лежат руки Алекса Гарви. (Только это ее любимый унаследовал от своего отца: тонкие, сильные пальцы, крепкую хватку). Сердце ее мучительно сжалось.
— А, Джуин, как дела? — сердечно воскликнул Доминик. — Как ты, мой Июнь? — перевел он ее французское имя на английский. — Все такая же яростная и неприступная?
— Не совсем, — угрюмо ответила Джуин и разрыдалась.
— Ну же, перестань, не надо, — стал уговаривать ее Доминик, — не волнуйся так. Что случилось? В чем дело? Расскажи все дядюшке Доминику. Все факты по порядку. Тебя кто-нибудь обидел? Назови имена.
— Это… это… — беспомощно всхлипывала на другом конце провода Джуин. После долгой паузы, высморкавшись, она в конце концов смогла вымолвить: — Это Вера. Вера Солтер. Помнишь, я говорила тебе? Одна из моих старушек.
— Та, что живет в доме для престарелых?
— Жила.
— Жила? Значит, она умерла? Мне очень жаль.
