От мысли, что Зоркого съели, я невольно заплакала. Повернувшись на бок в волчьем мешке, чтобы Эспин не видел моих слёз, я задавалась вопросом: кто теперь будет ластиться ко мне, кто оближет подбородок и щёки? А кого я буду ласкать и гладить, кому почешу за ушком? И кто отныне будет прижиматься ко мне мохнатым боком, чтобы согреть в морозной ночи?
Не успела я как следует подумать об этом, как моего плеча коснулась рука. Я вздрогнула и повернулась. Эспин растерянно глядел на меня и с минуту собирался с мыслями, чтобы тихо и неуверенно произнести:
– Слушай, на Росомаший остров мы в этот раз точно не попадём. Но когда вернёмся домой, я поручу, чтобы тебе привезли оттуда точно такого же белого пса. Хочешь?
Ещё одну росомашью лайку? Он серьёзно?
– Ты разве ничего не понял? – обиделась я. – Не может быть во всём мире такого же пса, как Зоркий. Он один такой. Другого мне не надо.
Я повернулась на бок и ещё горше расплакалась. Эспин снова попытался приобнять меня, но я дёрнула плечом, ясно дав понять, что не желаю чужих прикосновений.
Зачем сегодня утром я только послушала Эспина? Надо было искать Зоркого в леске лучше и никуда не уходить. Может днём он всё ещё крутился там, а теперь его съел медведь…Какой же Эспин бесчувственный и гадкий! Как он мог предложить мне просто купить вместо Зоркого другую собаку? Неужели его торгашья душа не понимает, что не всё в этой жизни меряется деньгами? Нельзя просто так выписать чек и получить взамен верного друга. Нельзя купить любовь и ласку. И нельзя полюбить за одни лишь подарки и банковский счёт.
Предложение Эспина ужасно меня рассердило. Лучше бы он ничего не говорил и не предлагал. Даже Брум понял, как сегодня мне плохо, и потому за весь день даже не заикнулся про слюнявое блохастое животное с шерстищей, которое, к тому же бесполезно и хорошо, что пропало. А он бы мог так сказать, я бы этому даже не удивилась. Однако хухморчик весь день молча сидел в нагрудной сумке Эспина, а сейчас охранял рюкзак. Тоже молча.
Утром я проснулась и поняла, что боль утраты немного поутихла, и я уже не стану накидываться на Эспина с обвинениями в бессердечии, если он скажет мне что-то не то. Даже аппетит понемногу вернулся, и я с удовольствием съела два бутерброда со сладким крепким чаем. А потом наш поход продолжился, но с каждой минутой он нравился мне всё меньше и меньше.
Сначала я не придала значение странным сучковатым веткам впереди нас, и даже не стала разглядывать их, когда проходила под ними. А потом Эспин задрал голову и уставился вверх.
– Что такое? – спросила я.
– Посмотри сама, – предложил он.
Я подняла глаза и обомлела – между двух веток кто-то втиснул три рёберные кости.
– Наверное, – предположил Эспин, – рысь охотилась и затащила добычу на дерево.
– А рысь может охотиться на людей? – на всякий случай спросила я.
– Вряд ли, не те габариты. Ей нужен кто-то помельче.
Что ж, ладно, это немного успокаивает. А то мне бы не хотелось идти и всё время озираться, не сидит ли на ближайшем дереве дикая кошка, чтобы прыгнуть мне на спину и перегрызть глотку.
Мы продолжили петлять между карликовых деревьев, но вид новых ветвей с подвешенными костями заставлял нервничать и искать хоть какое-то рациональное объяснение
– Сколько же рысей в этом лесу? – не рассчитывая на ответ, спросила я. – Они тут что, стаями охотятся?
– Не должны бы.
И вот впереди показался череп. Если бы не ветвистые рога, я бы подумала, что принадлежал он корове или ещё какому скоту. Кто-то водрузил его на верхушку обломанного дерева, и это точно не мог быть зверь.
Потом потянулась череда деревьев с новыми костями из самых разных частей тела, затем снова показалась ветка с черепом. Он был куда меньше оленьего, но с огромными глазницами и невероятно длиннющими клыками, что опускались ниже челюсти.
Мы всё шли и шли. Кости, кости, черепа – этот жуткий лес навевал самые неприятные мысли. А когда мы с Эспином увидели массивный вытянутый череп с внушительными клыками что снизу, что сверху, Эспин заключил:
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
– Медведь.
Никакое животное не смогло бы задрать лесного медведя, а потом затащить его тушу на дерево. Кости и черепа убиенных зверей туда поместили люди. Только зачем? И почему в таком огромном количестве?
– Брум. Брум! – позвала я его, и хухморчик нехотя высунулся из сумки Эспина так, что недовольная физиономия торчала между мохнатых пол парки. – Что это за лес, ты знаешь? Кто убил этих зверей? Зачем?
Брум лениво зевнул и нехотя протянул:
– А ведь я говорил вам, предупреждал, а вы не слушали и попёрлись непонятно куда…
– Давай не сейчас. Так ты знаешь, что происходит в этом лесу или нет? Ты тут раньше бывал?
– Бывал ли я? Ещё бы. Здесь всегда полно мертвечины. Кочевые охотники разъезжают верхом на своих оленях по лесам и стреляют пушного зверя на продажу. Потом они обдирают с него шкуру, обгладывают мясо, а кости всегда вешают на деревья.
– А зачем именно на деревья?
– Зачем? А мне почём знать? Среди этих племён полно ненормальных шаманов. Наверняка это они наколдовывают с помощью костей свои чёрные ритуалы, а зверьё приносят в жертву подземным божествам. А может и случайных путников они тоже умерщвляют на прокорм злым духам.
Лучше бы он этого не говорил. Мне сделалось так жутко, что идти дальше совсем не хотелось. Только Эспин не придал значения словам Брума, а просто запахнул парку, чтобы хухморчик скрылся с глаз долой, а после бесстрашно зашагал вперёд. И мне пришлось семенить вслед за ним.
– Эспин, – жалобно звала я его позади, – а что, если всё это правда?
– Глупости, – отмахнулся он, не сбавляя шаг. – В Сульмаре живут такие радушные люди, а в дне ходьбы от него людоеды? Не может этого быть.
Что ж, может и так. А что это за строения маячат впереди, прямо на деревьях? Мне сделалось любопытно, и я уверенно зашагала вперёд, лишь бы скорее подобраться к прямоугольным низеньким срубам.
К моему огорчению это были вовсе не дома и не амбарчики, а всего лишь ящики, приземистые, длинной в человеческий рост, из самых банальных досок. Что они делают на деревьях, что в них хранится? Ответ не пришлось долго искать.
Стоило подойти к одному ветхому ящику, от которого отошла боковая доска, и я увидела торчащую из неё корявую ветку. А потом я подошла ещё ближе и поняла – это не ветка, а человеческая рука с наполовину истлевшей плотью.
Завизжать от ужаса и отвращения мне не дал Эспин, он просто закрыл мой рот рукавицей и дал знак молчать. Когда он понял, что я немного успокоилась, то убрал руку и стянул с плеча ружьё. Сняв чехол, зарядив ружьё, Эспин поставил его на предохранитель и, что характерно, снова вешать на плечо не стал. Он так и держал его в руках, пока мы медленно, постоянно оглядываясь, продолжили идти вперёд.
– Эспин, мне страшно, – вполголоса призналась я. – Ты будешь стрелять, да? В кого?
– Не знаю, – ещё тише шепнул он мне. – Но если кто-то сейчас наблюдает за нами и у этого кого-то дурные намерения, пусть увидит ружьё и поймёт, что мы тоже настроены решительно. Пошли.
Я поняла, что Эспин просто блефует – не станет он ни в кого стрелять, тем более, если нас окружит племя тех самых людоедов и потащит на вертел. Он не боец. Вот если бы нашим проводником был Мортен Вистинг… Но его с нами нет.
Глава 47
Во время похода по заснеженному лесу я вздрагивала от малейшего шороха за деревьями, озиралась на каждую тень, ожидая, что вот-вот из-за кустов кедрача выскочат злые люди и вмиг освежуют нас с Эспином, а наши кости аккуратно сложат в ящик на дереве.
Время шло, ничего подозрительного вокруг не происходило, и тем страшнее было увидеть серую громадину за кустом рябины. Если бы ружьё было в моих руках, с перепугу я бы точно выстрелила. Хорошо, что им распоряжался Эспин, иначе ни в чём не повинному оленю пришёл бы конец.
Когда он вышел из-за куста, я долго смотрела на него и не могла понять: так олень это или нет. Вроде бы рога имеются, пусть и не ветвистые, а будто обломанные, и ростом он всё же довольно мал. Но где же пятна на боках, где грация, где изящество как у делагских лесных оленей? Этот не вздымал гордо голову, чтобы оглядеть нас, а продолжал рыть копытом снег в поисках пропитания.
