Манжеты на сорочке никак не желали расстегиваться. Пока он возился с ними, от его резких движений сорочка соскользнула с плеч. Взгляд, которым Лили смотрела на его обнаженный торс, заставил его мышцы напрячься в томительном предвкушении. Он еще никогда не раздевался так перед женщиной и никогда не думал, что это прекрасный способ обольщения. Она просто пожирала его глазами, и он решил, что теперь каждую ночь будет так долго раздеваться для нее.
– Почему ты попросил меня надеть именно это платье к обеду? – Ее голос звучал несколько глуше, чем обычно, и в нем слышались нотки смущения. – И кстати, зачем мы вообще приходили в столовую? Мы же практически ничего не ели.
– Я хотел, чтобы этот вечер стал совершенным во всех отношениях. – Он наконец снял рубашку и откинул ее, позволив жене еще немного полюбоваться на него. Затем поскреб пальцами грудь, словно стараясь унять несуществующий зуд, и улыбнулся, отметив про себя выражение, с которым она облизала губы. – О таком обеде, который мы отведали с тобой сегодня, я мечтал с первого дня, как мы приехали сюда.
– О… – Она изумленно подняла брови. – Неужели это правда?
Он молча кивнул. Сегодня вечером он хотел осуществить все свои самые заветные – и безумные – желания, которые терзали его столько времени. Пока все шло как нельзя лучше. За исключением одного момента.
Как только брат Лили ушел, он в порыве раскаяния стал просить у нее прощения за то, что намеренно старался не обращать на нее внимания, и поклялся, что отныне не позволит себе подобных безобразий. Однако, поскольку все его клятвы были даныим сразу же, как они вернулись в библиотеку, в промежутках между любовным лепетом и поцелуями, он был не совсем уверен, что Лили восприняла их правильно или хотя бы вообще услышала. В остальном же он не мог желать более восхитительного вечера, а также не мог забыть их неистовое соединение в библиотеке и как затем, разлегшись на ее кровати, он с наслаждением наблюдал, как она одевается к обеду. После этого он соблазнил ее в столовой, прямо за обеденным столом, а теперь собирался овладеть ею снова, уже на его постели. И впереди у них еще целая ночь.
Теперь осталось выполнить один пункт в его планах на сегодня – самый восхитительный и важный. После того как они насладятся друг другом, он наденет на нее тот кружевной, полупрозрачный пеньюар, который так ей идет, а потом усадит ее, возьмет ее руки в свои и простыми, идущими от самого сердца словами скажет ей о своей любви. О том, что она теперь стала для него центром мироздания, что до встречи с ней его жизнь не имела смысла. И после этого восхитительного вечера, полного бесконечных ласк, нежности и обожания, она поймет, что он говорит от чистого сердца. Конечно, эти признания вызовут новый всплеск страсти, и тогда он сможет скрепить свои клятвы упоительными поцелуями, и не только… Он вспомнил, что на этом ее пеньюаре множество манящих перламутровых пуговок, и он будет их расстегивать… до самого низа.
Он потер руки в предвкушении.
– Мне кажется, Диксби догадался, почему ты запер столовую. – Лили оглядела себя. – Ты испортил вином все мои кружева. Видел, каким взглядом он посмотрел на меня, когда мы выходили из столовой? Не сомневаюсь, что завтра утром обнаружу возле своей тарелки детский фартучек.
– Ты преувеличиваешь. – Он принялся за панталоны. – Не волнуйся, я куплю тебе столько новых платьев, сколько испорчу. Но учти: если ты будешь заказывать такие же платья, как это, они тебе долго не прослужат.
Ее губы дрогнули в легкой улыбке.
– Вам нравятся такие откровенные декольте, милорд?
–М-м. Именно. Даже слишком.
Он коснулся ее обнаженной груди, подтверждая свой ответ, который подразумевал ее вопрос, и провел кончиками пальцев вниз, по ряду мелких пуговиц. Лили замерла, пока его пальцы медленно скользили по ее телу, но несколько раз ее начинала бить при этом дрожь.
– Декольте – это замечательно, но больше всего мне нравятся пуговицы. Множество маленьких пуговиц, до самого пола.
– В этом сезоне такой стиль не в моде.
– К дьяволу моду. Я люблю пуговицы. Не знаю почему, но, когда я вижуих на тебе, они сводят меня с ума.
Он покачал головой и вновь стал расстегивать панталоны. Однако его руки невольно замерли, когда он увидел, как она медленно, еле касаясь пальцами, провела рукой по тому же пути, что и он, – от выреза платья и до талии… и обратно…
– Не делай этого Лили, пожалуйста.
– Почему? – промурлыкала она в ответ.
– Потому, что я больше не могу… – Он не мог оторвать взгляда от ленивых, обольстительных движений ее тонких пальчиков… – Лили, остановись. Пожалуйста. Это нарушает мой план…
– План? – Она замерла. – У тебя был план даже на этот вечер? Ты составил себе расписание?
Он машинально кивнул, по-прежнему не отрываясь глазами от пуговиц.
– Вполне определенный план.
– И что же это за… – Она вдруг судорожно вздохнула, догадавшись об ответе. Ее пальчики снова заскользили по застежке на груди, сначала с некоторым колебанием, а затем с откровенным желанием возбудить его еще больше.
У него пересохло во рту. Внезапно он обнаружил, что совершенно гол. Самоё удивительное, что он совсем не помнил, как снял с себя эти проклятые панталоны. А потом он понял, почему она вдруг забыла спросить про его «вполне определенный план». Чтобы удостовериться, он взглянул ей в лицо, напомнив себе, что пуговицы от него никуда не денутся, что ему гораздо важнее сейчас увидеть, как она восприняла его наготу. И – не смог отвести глаз от нее… Конечно, она раньше бросала на него короткие стыдливые взгляды. Они ведь каждую ночь были вместе, и он ласкал ее со всем искусством требовательного наслаждения, поощряя ее исследовать его тело, уча всему, что знал сам и что могло доставить удовольствие им обоим. Однако он никогда еще не стоял перед ней вот так, при свете, во всем блеске своей мужской красоты и силы, позволяя разглядывать себя. Несмотря на то, что Лили уже знала его всего, она каким-то образом ухитрялась сохранять целомудрие, которое сияло сейчас во взгляде ее распахнутых в изумлении глаз. Этот удивленно-смущенный и в то же время восхищенный взгляд несказанно его обрадовал. Ее глаза скользили по нему очень медленно, почти осязаемо, ощупывая каждый дюйм его тела… а в конце концов остановились на самом сокровенном месте. Он почти почувствовал прикосновение ее взгляда, не отрывавшегося от его чресел целую вечность.
Заметив, как покраснело его лицо, она повторила слова, когда-то сказанныеим самим:
– Дыши, Майлс.
Он сделал глубокий вдох и через миг уже склонился над ее затянутым в шелк телом всей своей кожей, ставшей вдруг необычно чувствительной, впитывая тепло, исходящее от нее, манившее прильнуть к ней всем телом.
