неудивительно, что вы не можете платить своим слугам. Ответ прост: их у вас слишком много. Он увольняет всех, кроме пяти ваших дам, и оставляет вам вашего мажордома, казначея и лекаря. Тогда у вас будут свои покои здесь, при Дворе. Таким образом, вы будете в состоянии жить по средствам.
Она была ошеломлена. Он «помог» ей тем, что отобрал большинство тех, кто был ей другом.
В полном смятении она тут же послала за своим духовником. Она хотела помолиться с ним, попросить его помочь ей вынести это новое бремя, возложенное на нее циничным королем.
Его не смогли найти, а когда она послала за своим лекарем, тот сообщил ей, что ее испанский духовник был в числе тех, кого уволили.
И вот она оказалась при Дворе — еще более несчастная, чем была в Дарем-хаусе. Ее расходы, быть может, и уменьшились, но страдания лишь усилились.
В то время был лишь один луч надежды. Иногда она видела принца Уэльского. Она знала, что он всегда замечает ее. Порой их взгляды встречались, и в его глазах читалась улыбка, почти заговорщическая.
«Что это значит?» — гадала она.
Она искала его взглядом при любой возможности. Она чувствовала себя счастливее, когда он был рядом.
Был лишь один способ вырваться из этого невыносимого положения. Этим способом был брак с принцем Уэльским.
***
Король отнюдь не был счастлив. Он все еще не был женат, и у него оставался лишь один сын. Правда, Генрих превращался в великолепного мужчину. Он был уже выше отца, отличался выдающейся красотой, и его светло-каштановыми волосами и светлой кожей восхищались, где бы он ни появлялся. Он всегда очень тщательно следил за тем, чтобы быть одетым как можно выгоднее. Ему нравилось выставлять напоказ свои стройные ноги, а о роскошном бархате и парче его одеяний судачил весь Двор.
«Все это прекрасно, — думал Король, — но надеюсь, мальчик не станет расточительным».
Конечно, это можно было пресечь, пока Король жив, но, как говорил Генрих Дадли и Эмпсону, было бы невыносимо, если бы Принц полагал, что, взойдя на трон, он сможет запустить руку в сокровищницу тщательно накопленных богатств и промотать их.
Все находили ему оправдания. Он еще молод. Он обладал огромным обаянием и красотой; народ восхищался им. Когда он станет старше, то осознает свою ответственность.
Но осознает ли?
Король пристально наблюдал за сыном, сдерживал его пыл, держа его при себе. Он твердо решил, что Принцу пока не будет позволено завести собственный двор в Ладлоу, и он должен оставаться при королевском Дворе.
Разлад с Фердинандом усиливался. Генрих, по сути, искал дружбы с Филиппом, мужем Хуаны, который после смерти королевы Изабеллы стал фактическим правителем Кастилии. (Хуана была Королевой, но женщины не в счет, особенно та, что была наполовину безумна и в то же время до одури влюблена в мужа, так что он мог делать с ней все, что пожелает.) Когда умрет отец Филиппа, Максимилиан, Филипп станет самым могущественным человеком в Европе. Поэтому с таким человеком следовало поддерживать отношения, и чем глубже становилась трещина между Генрихом и Фердинандом, тем больше Генрих нуждался в дружбе Филиппа, чтобы противостоять французам. Более того, брак Фердинанда с племянницей короля Франции делал это важнее, чем когда-либо.
Ярость Генриха по отношению к Фердинанду возросла, когда английским купцам, торговавшим в Кастилии, отказали в привилегиях, которыми они пользовались некоторое время при правлении Изабеллы, и они не смогли вести дела. Вследствие этого они вернулись со своим грузом сукна и не привезли вина и масла, в которых нуждалась страна. Фердинанд клялся, что в этом нет его вины. Это его правительство отказало английским купцам в разрешении на торговлю. Он делал все возможное, чтобы убедить их позволить торговле идти как прежде, но они отказались. Английские купцы приехали в Ричмонд жаловаться Королю, и они были весьма разгневаны. Генрих ненавидел, когда срывались торговые сделки; ему с большим трудом удалось успокоить купцов, и хотя он был не виноват, люди рассчитывали на то, что он сделает страну процветающей, и если ему это не удастся, то отвечать за провал придется именно ему.
Поистине, ему нужно было добиваться дружбы Филиппа, который был бы только рад пойти против своего тестя, ибо Фердинанд был очень обижен тем, что Изабелла объявила свою безумную дочь Хуану королевой Кастилии, ведь это означало передачу страны мужу Хуаны, Филиппу.
Но было еще одно обстоятельство, заставлявшее Генриха чувствовать нужду в дружбе Филиппа.
Во время восстания Эдмунда де ла Поля, графа Саффолка, которое дало Королю возможность избавиться от сэра Джеймса Тиррелла и тем самым покончить с призраком, преследовавшим его долгое время, Граф бежал в изгнание.
Возможно, отправлять людей в изгнание было ошибкой. Никогда не знаешь, что они там замышляют. С другой стороны, Генрих всегда избегал кровопролития, за исключением тех случаев, когда считал его абсолютно необходимым.
Прошло четыре года с тех пор, как Саффолк предстал перед судом, и все это время он находился в Ахене. Это было опасно, разумеется. Но Генрих ожидал этого и очень внимательно следил за выходками своего врага. Во время суда над Саффолком он полагал, что притязания того на трон слишком отдаленны, чтобы иметь большое значение. В конце концов, они основывались на том, что его мать была сестрой Эдуарда IV. Теперь Генрих понимал, что ему следовало быть осторожнее, и он отдал бы многое, чтобы Саффолк оказался под надежным замком в Тауэре.
Он подписал договор с императором Максимилианом, отцом Филиппа, в котором Максимилиан обещал не помогать английским мятежникам, даже если эти мятежники претендуют на титул герцога.
Явно имелся в виду Саффолк, ибо он считал себя герцогом, хотя его титулы были конфискованы.
Несмотря на это, Саффолк оставался в Ахене два года, а когда наконец уехал, получив обещание безопасного проезда, был арестован в Гелдерланде и заключен в замок Хаттем. Вскоре после его заточения этот замок был захвачен Филиппом; таким образом, Саффолк перешел в руки человека, чьей дружбы Генрих теперь так страстно искал, и одной из главных причин тому было то, что Филипп владел Саффолком.
Столько всего было у Генриха на уме. Его дух значительно воспрял бы, если бы он смог найти себе невесту. Он скучал по Елизавете сильнее, чем считал возможным. Она была так покорна, никогда не жаловалась, принимая его превосходящую мудрость во всем. Насладившись обществом такой жены, неудивительно, что он тосковал по этому и отчаянно жаждал заменить ее.
Страна процветала как никогда прежде, и его
