министры считали довольно глупым с его стороны так постоянно беспокоиться о возможном появлении претендента на трон. Всему виной были те тревожные восстания Ламберта Симнела и Перкина Уорбека... и, конечно, постоянные страхи касательно Принцев в Тауэре. Они окрасили его мировоззрение до такой степени, что временами затмевали все остальное.
Но его министры были правы. Ему нечего было бояться. Тем не менее, он сделает все возможное, чтобы укрепить дружбу с Филиппом, и будет искать невесту, чтобы жениться снова, что напомнит ему самому, что он еще молод. Он будет следить за развитием юного Генриха и лепить из него короля, которым тот однажды станет. А что касается женитьбы сына, что ж, если подвернется возможность, он волен ею воспользоваться. Он продолжал твердить себе, что никоим образом не связан узами брака с Екатериной Арагонской.
Но эта женщина была сущей обузой. Она постоянно ворчала, и даже теперь, получив бесплатное жилье при Дворе, ходила вокруг, словно вестница рока, пытаясь завоевать сочувствие окружающих.
У нее не было денег на покупку одежды; она не могла платить слугам; те немногие женщины, что остались с ней, не могли выйти замуж, потому что она не могла обеспечить их приданым; ее нижнее белье штопали столько раз, что от него остались одни заплатки.
Она была в плачевном состоянии, и хуже всего было то, что она не знала, является ли она будущей принцессой Уэльской или нет.
— Мы не связаны обязательствами, — говорил Король. — Пусть она это поймет.
Ему некогда было тратить мысли на нее; он размышлял о том, как лучше всего укрепить дружбу с Филиппом.
И тут судьба сыграла ему на руку.
В том январе на остров обрушился страшнейший шторм, какой только помнили англичане; буря не утихала ни днем, ни ночью; даже в Лондоне срывало крыши с домов, и находиться на улицах было небезопасно. Среди прочих зданий пострадал собор Святого Павла, но все это было ничто по сравнению с яростью шторма на побережье.
Случилось так, что Филипп с женой Хуаной находился в это время в открытом море. Они направлялись, чтобы предъявить права на корону Кастилии, и плыли на кораблях, поскольку король Франции не позволил им пересечь свои земли.
Итак, Филипп отплыл из Нидерландов с армией и находился в Ла-Манше, когда вся мощь шторма обрушилась на его флот. Корабли разметало; некоторые пошли ко дну, а другие выбросило на английский берег.
С Филиппом была его жена Хуана, без которой он предпочел бы обойтись. Филиппу было двадцать восемь лет; он уже заслужил прозвание Филипп Красивый, и оно ему подходило. Его длинные золотые волосы и тонкие черты лица придавали ему сходство с греческим богом, а большие голубые глаза и кожа сияли свежестью и здоровьем. Он не был ни высоким, ни низким — пожалуй, чуть выше среднего роста. Будь он старше, эти безупречные черты могли бы быть испорчены следами распутства, но сейчас, несмотря на образ жизни, который он вел, они оставались незапятнанными.
Он женился на Хуане ради Кастилии и всегда говорил, что они могли бы жить в разумной гармонии, если бы она не была так одержима им, что не выносила разлуки, а когда они были вместе, не могла удержаться от того, чтобы всячески не демонстрировать свою страстную преданность. Поскольку она была весьма неуравновешенной, эта страсть к мужу — особенно учитывая жизнь, которую он любил вести, — принимала яростные формы. Случай с остриженной любовницей был лишь одним из примеров. Ее желание обладать Филиппом было ненасытным, и чем сильнее оно становилось, тем сильнее росло его отвращение к ней.
Положение дел было весьма печальным, но сейчас ему приходилось терпеть ее общество, ибо они направлялись в Кастилию, где она должна была вступить во владение короной.
Он часто размышлял, сможет ли он заточить ее где-нибудь. То, что она безумна, многие были бы готовы признать, если бы осмелились. Но, безусловно, поскольку признание этого факта весьма порадовало бы его, им нечего было бояться. Однако он всегда должен был помнить, что корона достается ему через нее. Она была готова отдать ему всю власть в Кастилии, но взамен потребовала бы, чтобы он был с ней день и ночь.
«Слишком высокая цена, — думал он, — даже за Кастилию».
Брак был плодовитым, так что Филипп исполнил свой долг перед этой женщиной. Их сын Карл однажды станет одним из самых могущественных людей в Европе, но отец опередит его в этой роли. Со смертью Императора, теперь, когда у Филиппа есть еще и Кастилия, большая часть Европы окажется в его руках.
Он полагал, что, как только у Хуаны появятся дети, он сможет спастись от ее изнуряющей страсти. Но этого не случилось. Она гордилась детьми, конечно, любила их, но давала понять, что все ее страстное желание по-прежнему сосредоточено на муже.
Разумеется, он был привлекателен — один из самых желанных мужчин в мире, и у него были тому доказательства, ибо он не мог припомнить ни одной женщины, которая отказала бы ему, стоило ему лишь заявить о своих желаниях. Но страсть Хуаны к нему, в которую ее безумие, казалось, подливало опасное масло, не утихала. Он начал бояться, что это не кончится никогда.
С тех пор как они покинули сушу, он был вынужден терпеть ее общество. Куда бы он ни пошел, она следовала за ним, а на корабле спрятаться нелегко. Он утешал себя: скоро мы будем в Кастилии. Скоро корону вручат ей. Он уже ощущал ее тяжесть на своей голове.
А теперь... этот шторм. Неужели это конец? Он был глупцом, взяв армию в море. Но что еще он мог сделать? Он не хотел являться без войска... А Фердинанд не имел права заключать договоры с королем Франции, вступая в союз с Францией через этот брак с племянницей французского короля. Хитрый старый дьявол, думал Филипп. Он, вероятно, будет в восторге, если они сгинут в море. Тогда он приберет к рукам малыша Карла и воспитает его так, как считает нужным.
Боже упаси!
Как только Хуана получит корону, возможно, он сможет заточить ее. Видит Бог, ее поведение не должно составить труда для обоснования этого.
Но теперь все его планы могли пойти прахом. Он в море, и с каждым мгновением шторм усиливается.
Он выкрикивал приказы своим людям. Они боялись, он знал это. Лишь те, кто знал море, могли понять, насколько это страшно. Филипп столкнулся с этим знанием лицом к лицу и мог
