Сестры без стеснения заняли лучшие покои рядом со спальней Юнии, сдвинули все занавеси, превратив узкие кубикулы в одну большую комнату. Целыми днями и ночами они валялись на мягких коврах и шкурах, пили много вина и без умолку болтали.
Для Клавдия наступили тяжелые дни, полные шума и бессмысленных хлопот. Удаленный от Рима, он отвык от этой прежде привычной праздной суеты. К тому же Друзилла и Ливилла особо не церемонились с ним, не проявляли должного уважения. Клавдий старался этого не замечать, вновь надев личину хромого глупого заики, его радовало лишь то, что Юния пришла в себя, отвлеклась от страшных переживаний. А секретарь продолжал трудиться.
Лишь на ноябрьские иды его трудная, кропотливая работа была окончена.
Юния лично вложила камею Фабия в капсу, ее залили сургучом, и немой раб отправился на Капри. Провожая его, Клавдий знал, что никогда больше не увидит своего талантливого секретаря, но ради Гая и Юнии он был готов на эту жертву. О том, что может произойти, если Тиберий не поверит поддельным документам и решит с пристрастием допросить Фабия, чье кольцо подложили в капсу, они старались не думать.
В последний солнечный денек наступившей осени Ливилла пригласила Юнию на прогулку. Друзиллы не было три дня, она уехала на свою виллу на другом конце Капуи.
Закутавшись в шерстяные плащи, девушки выехали в священную рощу Дианы. Прогуливающихся было мало, многие уехали на юг, в Мизены или на Сицилию, спасаясь от холодного дыхания северных ветров.
Юния давно чувствовала, что Ливиллу что-то гнетет, но даже и на сей раз, оказавшись наедине, золовка все равно медлила начать разговор.
Клавдилла мягко взяла ее за руку и спросила первой:
– Тебя что-то волнует, я не в первый раз замечаю беспокойство в твоих глазах, когда ты смотришь на меня.
– Марк передал со мной письмо для тебя. Я все еще не могу решиться отдать его тебе, но, видимо, должна это сделать. – Ливилла медленно вынула из рукава запечатанный свиток. – Возьми, на нем печать моего Виниция.
– Так, значит, вы прочли? – возмутилась Юния.
От страха у нее ослабели ноги, что вынудило ее резко опуститься на холодную мраморную скамью. Сдерживая дрожь в руках, она под пристальным взглядом Ливиллы сломала печать и развернула пергамент.
«Павел Фабий – Юнии Клавдилле.
Любовь моя! Не ожидал, что буду так жестоко обманут тобою. Я поспешил вослед, но, оказалось, ты избрала другой путь. Лишь много времени спустя я узнал, что гостишь у Клавдия в Капуе. Я теряюсь в догадках, что могло произойти, что заставило тебя изменить решение и не вернуться в Рим.
Я обидел тебя? Или чувства твои изменились? Я с болью в сердце переношу нашу разлуку и молю богов, чтобы они вернули тебя. Я люблю тебя, божественная! Возвращайся! Твой супруг до сих пор пребывает на Капри, а по Риму бродят слухи о том, что Тиберий упорно не разговаривает с ним. Что же ты медлишь с разводом? Душа моя изболелась в тревоге, что тебя может постигнуть та же печальная участь, что грозит Гаю Цезарю…»
Юния, даже не дочитав, свернула и отбросила пергамент. Затем устремила свой взгляд на Ливиллу и прочла осуждение в ее взоре.
– Ты изменила моему брату? – спросила та. – А как же все разговоры о вашей вечной любви?
– Разговоры о вечной любви? – со злобой передразнила ее Юния. – А как же разговоры о смене наследника? А как же слухи о том, что Гаю грозит участь Нерона и Друза? Ты забыла, как одного уморили в ссылке, а другой в подземелье задохнулся, забив горло соломой от матраса, не в силах терпеть муки голода? Я затеяла серьезную, опасную игру ради спасения моего Гая! И ты не вправе осуждать меня! Ты, чья верность супружескому долгу не раз была нарушена!
Ливилла расплакалась и обняла подругу:
– Прости! Прости, что я усомнилась в тебе! Я не должна была этого делать!
– Мы с Фабием не были любовниками! – не моргнув, солгала Юния. – Он неожиданно проявил свои чувства, и я не могла этим не воспользоваться, думая, что он поможет Калигуле, к которому всегда относился как отец. Но его любовь оказалась настолько сильна, что он предложил мне предать Гая и выйти за него замуж. Его уговоры и преследования вынудили меня тайком сбежать в Капую к Клавдию, и, желая предупредить Друзиллу, что ее любовник не верен ей, я вызвала ее сюда. Нам еще предстоит серьезный разговор. Теперь я не стану его откладывать. Давай поедем к ней на виллу, ты узнаешь еще много чего интересного. Кстати, а как это письмо попало к тебе?
– Фабий попросил Виниция лично передать его тебе, по-видимому не решившись доверять чужим рукам. Мой супруг собирался как раз уезжать в Мизены, но остался в Риме, а я отправилась вместе с Друзиллой, узнав, что ты зовешь ее приехать.
Юния кивнула, удовлетворенная объяснениями. Они вышли из рощи, уселись в носилки и отправились к Друзилле. Клавдилла молчала всю дорогу, кутаясь в теплый плащ, и раздумывала, как выйти из сложившейся ситуации. Ведь она намеренно вызвала Друзиллу из Рима, пока Фабий не начал склонять ее возобновить связь с братом.
XLIII
Раскинувшись на широком ложе в любимой кубикуле среди цветов, Друзилла размышляла, перебирая в памяти события минувших месяцев. Видимо, мысли, занимавшие ее в это утро, были не столь приятными, поскольку расшитое покрывало в изобилии усеивали сломанные браслеты и раскатившиеся жемчуга.
Ее жизнь дала трещину. Но почему? Любовные отношения с Фабием увлекли, привнеся с собой не только слепую страсть к очередному любовнику, но и много светлого, нового для нее чувства, название которому – любовь. Друзилла горько вздохнула. Да, любовь! Она полюбила роскошного Фабия со всей силой внезапно пробудившейся души, истосковавшейся в долгом сне по сильному чувству и обретшей его наконец в союзе с идеальным избранником. Конечно, Фабий Персик безупречен во всем. Ни один мужчина в Риме не сравнится с ним красотой, изысканностью и… умением любить. Единственная прежде радость унылой жизни – порочное влечение к ласкам родного брата – и та теперь померкла, будто растворилась в желтых водах Леты.
Но что-то произошло. Фабий неожиданно изменился. Любовные послания вместе с огромными букетами дивных цветов иссякли, встречи почти прекратились, а вымоленные редкие свидания напоминали уже снисходительные подачки глупой влюбленной девчонке.
Друзилла понимала, что упустила какой-то очень важный момент в их отношениях, и теперь приводила в порядок мысли, восстанавливая хронологию последних событий, мучительно припоминая каждое слово – свое и возлюбленного. В какой-то миг ей казалось, что она поймала легкий намек, но разумная мысль вдруг ускользала, разбиваясь, подобно волне, о скалу отчаяния.
