Послышались тихие шаги за занавесом. Харикл! Опять принес целебный отвар и мазь от боли в ногах. Тиберий поморщился: эти средства стали совсем бесполезны, но менять врача не хотелось, он привык к старому молчаливому Хариклу. Цезарь хлопнул в ладоши, и врач опасливо приподнял занавес.
– Харикл, ты не нужен мне сегодня! Пусть зайдет мой писец!
Раб беззвучно появился, не успела опуститься тяжелая ткань.
– Пиши! Марку Юнию Силану, – четкие быстрые фразы выстреливали, будто камни из пращи, – прибыть на Капри в пятидневный срок с подробным отчетом о сенаторских голосованиях. Невию Серторию Макрону. Прибыть в пятидневный срок с отчетом о судебных процессах и о происходящем на границах империи. Добавить к докладу отчеты наместников южных провинций и Цизальпийской Галлии.
Раб поднял голову от восковых табличек, где быстро черкал стилем.
– Отослать немедленно. И еще: пусть письма отвезет Германн, а перед отплытием зайдет ко мне, я лично дам ему указания. Вон!
Раб убежал, и Тиберий остался в одиночестве. В тишине он слышал, как беспокойно ходит за занавесью Харикл, позвякивая баночками с настойками. Тиберий крикнул, чтоб и он убирался прочь, а сам принялся размышлять, перемежая мысли с воспоминаниями.
Через пять дней должны прибыть два человека, одному из которых он пока доверяет. Всеобъемлющая власть Макрона уже начала настораживать Тиберия. Силан пока еще не натягивал узды, что набросил на него цезарь. Он оправдывал доверие цезаря тем, что во всем действовал по его указке, не проявляя самостоятельности. Но префект претория… Вначале тот явно благоволил Калигуле как возможному наследнику, а теперь посылает письма с вопросами о здравии и успехах Гемелла. Он успеет покинуть заходящее солнце, чтобы повернуться к восходу. Хитрый старый лис! Кто сказал бы сейчас, что его предки рабы? Макрон создан для дворцовых интриг, он искусно скрывает под внешностью грубого солдафона гибкий, отточенный ум.
Тиберий взял в руки восковые таблички и стиль, что оставил для него писец. Начертал в задумчивости несколько слов, стер, опять начертал, уложил в капсу и кинул небольшой предмет, который достал из синуса тоги.
Вошел Германн, почтительно приблизился, заслонив мощной спиной тлеющий очаг.
– Вот, возьми. – Тиберий протянул ему капсу. – Вручишь лично префекту претория вместе с остальными письмами. Отправляйся сегодня же!
Германн бесшумно удалился. И опять навалилось одиночество. Будь неладен этот день рождения! Он принес с собой одни неприятности. Недобрый сон, обеспокоивший его, затем приезд неизвестного немого раба с этими письмами. Сон продолжал тревожить цезаря. Он видел дивную статую Аполлона Теменитского, которую незадолго до этого приказал вывезти из Сиракуз, чтобы поставить в библиотеке нового храма божественного Августа, отстроенного после пожара. Статуя явственно произнесла, что Тиберию не придется освятить ее. Но рядом уже не было Фрассила, готового разъяснить это знамение. И тут – точно гром среди ясного неба – известие, что Тиберий Гемелл прижит Ливиллой от Сеяна.
Тиберий грубо прогнал тогда всех сенаторов, заперся и приказал никого не пускать. Пять дней провел он, не желая ни с кем встречаться. Немого раба подвергли самым жестоким пыткам, но так и осталось тайной, кто передал эту капсу. Тиберий знал, что Павел Фабий Персик был любовником дочери Ливиллы, он убедил, по наущению Ливии, эту глупую гусыню притвориться больной перед самой помолвкой с Сеяном. И именно Фабий, едва префект претория был арестован Макроном, немедля отправился на Капри к императору, чтобы самому осудить старого друга перед лицом Тиберия. Его не тронули, пощадили, имя его ни разу не всплыло во время судебного расследования. Потом он даже стал консулом. Неужели он был настолько глуп, что решился утаить письма Ливиллы о том, что Гемелл – сын Сеяна? Кто же в Риме проведал об этом и выкрал доказательства двойного предательства Фабия? Был ли Павел сам настолько неосторожен, что, запечатывая капсу, уронил туда свое драгоценное кольцо? Или это знак, что капсу взяли именно у него?
Тиберий устал ломать голову над этой загадкой. Когда в уме всплыло имя Калигулы, он отбросил эту мысль. Змееныш не настолько изощрен, к тому же уже довольно долго находится на острове. Кто? Кто? Тиберий не находил ответа. Сотни имен, но ни одно невозможно увязать со случившимся. Столько лет хранивший эту страшную тайну Фабий никому не доверил бы ее. Несомненно, что сам Сеян когда-то передал Павлу эти письма. Да, скорее всего Сеян в надежде, что власть достанется хотя бы его отпрыску. Фабий мог и солгать, что отрекается от друга, потому что на тот момент на шее Элия уже затянулась тугая петля, а сделать это ради спасения Гемелла.
Теперь Калигула – единственный законный наследник. Сын прославленного Германика. Видно, от судьбы не уйдешь. Пусть империя достается ему, пусть. Но недолго он пробудет у власти. Его убьют. Сам Фрассил сказал Тиберию, что не быть Калигуле императором. «Для него это так же возможно, как пересечь верхом на коне залив между Байями и Путеолами», – сказал тогда астролог. Обманул? «Жди свою змею…»
Измученный ум наконец нашел верное решение. Тиберий с облегчением свесил голову на грудь и заснул перед теплым очагом.
XLV
Рим опустел с наступлением холодов. Осень рано заявила о своих правах пронзительными северными ветрами. Небо затянули серые тяжелые тучи, часто лили сильные дожди. Те немногие, что не уехали в южные имения, проводили все время в общественных банях. Там было тепло и уютно, можно было послушать чтения историков и поэтов, поиграть в мяч, понежиться в теплой воде. Игра в кости в эти месяцы приобрела колоссальный размах. Многие просто помешались на ней, с азартом проигрывая немалые деньги. Крики игроков «Venus! Canis!» слышались отовсюду.
Макрон тоже много времени проводил в термах, но в кости не играл, противясь соблазну. Кассий Лонгин изредка пытался предложить ему партию, но обиженный Макрон отмалчивался. Энния не расставалась с Агриппиниллой, которая, примирившись с супругом, без конца затевала обеды для подруг, желая показать, как она счастлива в браке. Их дом был наиболее посещаемым в эти месяцы, но Макрон предпочитал игнорировать все приглашения. Эннии, при всей ее ловкости, так и не удалось склонить Агриппиниллу подать жалобу на мужа и потребовать развода. Вместо этого супруги вновь сошлись, всячески показывая свою любовь. Надолго ли?
Невий без конца думал о Юнии. Почему она так долго не возвращается? Он истосковался и в своей грусти дошел до того, что собственноручно писал ей письма, которые тут же уничтожал в пламени очага. Он ненавидел себя за эту пагубную страсть, но ничего не мог поделать. Когда Ливилла и Друзилла собрались к Юнии в Капую, он так и не решился передать с ними письмо, зная их любопытный нрав.
