сделала бы Ён Сук на моем месте?» — говорит Клара. — А теперь я хочу спросить об этом вас. Вы бы пожертвовали своей жизнью или жизнями ваших детей, чтобы спасти Сан Муна или Ё Чхана? В глубине души вы наверняка понимаете, что бабушка Ми Чжа не представляла себе…
— Каким кошмаром все это закончится, — договаривает за нее Ён Сук.
Клара выпускает руки старухи, вытаскивает наушники и сует их в уши Ён Сук. Там не музыка, а только голос. Голос Ми Чжа. Глаза Клары наполняются слезами. Она знает, что там, на записи, но по Ён Сук каждое слово, которое она слышит, бьет как ледяной дождь — обдает холодом и жалит.
«Каждый день я напоминала себе о том, к чему привела моя слабость, — говорит Ми Чжа. Голос у нее старый, мягкий и дрожащий — в нем не чувствуется мощи и силы хэнё, которая ныряла больше шестидесяти лет. — Я молилась Иисусу, Деве Марии и Богу-Отцу, чтобы они даровали мне прощение…»
Ён Сук выдергивает проводки из ушей. Клара снова берет ее за руки и произносит:
— Все понять — значит все простить.
— Кто это сказал?
— Будда.
— Будда? Но ты же католичка!
— Родители не всё обо мне знают. — Помолчав мгновение, она повторяет: — Все понять — значит все простить. А теперь вставьте наушники обратно.
Ён Сук сидит неподвижно, как цапля. Девочка снова вставляет ей наушники. И опять слышится голос Ми Чжа:
— Я отчаянно пыталась искупить свою вину, стала христианкой, заставляла детей ходить в церковь и в воскресную школу, работала добровольцем. Я сделала все, что могла, для Чжун Ли…
Голос Клары на записи спрашивает:
— А если бы ты сегодня увидела свою подругу, что ты ей сказала бы?
— Я бы попросила ее прочесть мои письма. Умоляла бы их прочесть. Ох, Клара, если бы она согласилась, то узнала бы, что у меня на сердце.
— Ты вроде говорила, что вы обе не умели читать…
— Она поймет. Наверняка поймет. Она их откроет и узнает…
Ён Сук опять выдергивает наушники.
— Я не могу. Просто не могу. — Она встает, выпрямляется и, обращаясь к внутренней силе, которая позволила ей многое пережить, делает один шаг, другой, третий, оставляя позади девочку на скамейке.
ЧАСТЬ V
ПРОЩЕНИЕ
1968–1972
РОДИТЬСЯ КОРОВОЙ
Лето 1968 года
Мы сидели на корточках перед бультоком и слушали мужчину, который кричал в рупор:
— Сегодня старшие ныряльщицы выйдут на глубоководные работы на два километра от берега. Младших капитан высадит в бухте, где много морских ежей. Начинающих ныряльщиц среди вас сегодня нет, так что о них речь не идет. Я еще раз напоминаю, что нам нужно больше начинающих ныряльщиц. Пожалуйста, поощряйте своих молодых родственниц вступать в кооператив.
Меня раздражал уже сам факт, что нами командует мужчина, а он еще и орал в свой рупор. Может, у нас и плоховато со слухом, но раньше, когда мы сидели у очага и обсуждали планы на день, подруги всегда меня понимали. К тому же именно я возглавляла кооператив, и остальные хэнё ждали, что я объясню этому типу суть дела.
— И как мы привлечем молодежь, если вы поменяли правила насчет того, кто имеет право нырять?
— Я никаких правил не менял! — начал возмущаться он.
— Ну ладно, лично вы не меняли, — согласилась я. — Какие-то политики далеко отсюда приняли нелепый закон, но откуда им знать о наших порядках и традициях?
Начальник принял важный вид. Конечно, не его в том вина, но шесть лет назад, не спросив мнения ныряльщиц, приняли закон, по которому в каждой семье могла быть только одна хэнё. Это стало тяжелым ударом для семей, доход которых опирался на заработки бабушек, матерей и дочерей.
— Всегда так было, что, если женщина выходит замуж в другую деревню или уезжает, она теряет права в родной деревне, — сказал он.
— И что? Когда я давным-давно вышла замуж и уехала в другую деревню, меня охотно приняли в тамошний кооператив. А теперь женщина может подать заявку на лицензию только после того, как проживет на новом месте шестьдесят дней. А если ее свекровь или невестка уже работают ныряльщицами, то…
— Нет, тут вот в чем дело, — перебила меня Ян Чжин. — Если в одной семье получить лицензию может только одна хэнё, как мы должны привлекать дочерей к работе в море?
— А хоть бы я и могла их привлечь, — дополнила я аргумент напарницы, — зачем бы мне стараться?
— Вы мне сейчас опять про Чжун Ли рассказывать будете? — с показательным тяжелым вздохом поинтересовался мужчина.
Именно это я и собиралась сделать, поскольку знала, что его это раздражает.
— Моя младшая дочь учится в университете в Сеуле.
— Знаю-знаю.
— Конечно, не все дочери такие способные, как Чжун Ли, и не всем так повезло, но теперь у каждой девушки есть возможность выбрать менее опасную профессию, — продолжила я. — Вот посмотрите на мою старшую дочь. Как ее мать, я могу сказать, что Мин Ли никогда не отличалась большими способностями, но она помогает обеспечивать семью, продавая туристам открытки, лимонад и масло для загара.
Женщины вокруг меня понимающе закивали, хотя до недавнего времени мы и не слыхали о лимонаде и масле для загара.
— Зачем нырять, если можно безопасно зарабатывать деньги на суше? — поддакнула Ян Чжин.
Мужчина не снизошел до ответа. Ему-то не приходилось рисковать жизнью в море.
— Ну и кто у нас остается? Здесь сегодня в основном женщины, которые уже много лет ныряют вместе, — усмехнулась я. — Сестры Кан, Ян Чжин и я… Большинство из нас уже подходит к пенсионному возрасту. Что вы будете делать, когда мы все уйдем на пенсию?
Начальник пожал плечами, делая вид, что ему все равно, и мы рассмеялись. Он покраснел и снова взялся за рупор:
— Это я руковожу деревенской рыболовной ассоциацией. Я здесь главный. Вы должны меня слушаться.
Мы рассмеялись еще громче, и он совсем побагровел. Он даже не понял, что у нас получился очередной трехступенчатый процесс: начальник сделал заявление, мы посмеялись над ним, он покраснел. На Чеджудо очень многие процессы и ситуации почему-то состояли из трех элементов. А уж эта конкретная ситуация повторялась практически каждый рабочий день.
Чеджудо всегда считался островом трех изобилий. Ветра и камней у нас до сих пор было полно, а вот на женщин начали давить, как никогда прежде. Не знаю, правда ли это, но мне кажется, что закон о рыболовных кооперативах был принят из-за
