— Не передергивай! Мама прекрасно все поняла. Для ниоки нормально — подчиняться старшему.
— Да иди ты к чертям собачьим! Или кошачьим… да хоть к каким–нибудь! — заорала я. Меня трясло от ярости. — Я — не ниоки и никогда ею не стану! Я — человек! И то, что для тебя нормально — для меня дикость! Мы уже обсуждали это, ты обещал! Ты говорил, что… А сам!
— Алеся! — Акир уперся руками в стол и уставился на меня.
А я… Схватила со стола тарелку и запустила в него. Промазала! Схватила другую и снова метнула. Почти попала, но командор отклонился, и вторая посудина просвистела мимо и разбилась где–то позади него. Меня накрыло состояние абсолютной невменяемости. Я так долго терпела, так старалась быть тихой, покладистой, хорошей девочкой. Которая не спорит, с благодарностью принимает все, что для нее делают, пытается подстроиться под окружаю среду и терпит, терпит, терпит… Но, вероятно, сегодня утром была последняя капля, которая перевесила чашу весов.
— Алеся! Ты что творишь, ненормальная! — выкрикнул муженек, пригибаясь от очередного фаянсового снаряда.
— Я?! — заорала я. — Объясняю тебе, коту бессовестному, что я не вещь! Не рабыня! Что со мной нельзя обращаться так!
Надо отдать должное командору. Он не пытался сбежать или скрутить меня и прекратить вандализм по отношению к сервизу. Этот гад… он смеялся, приседая и уворачиваясь от летевших в него предметов! И этот смех злил больше всего, доводя до совершенно неадекватного состояния. Посуда на столе закончилась, в ход пошли вилки и стаканы…
Комната напоминала поле боя. Осколки, валяющиеся на полу столовые приборы, остатки еды и напитков… Акир в очередной раз присел, пропуская над головой соусницу.
— А–а–а-а! Ненавижу тебя! — выкрикнула я, ища взглядом, что еще можно бросить.
Оставалось только большое блюдо с остатками торта, который испекла на десерт Таори. Поднатужившись, я подхватила свой последний снаряд, примерилась и бросила его. И… Не иначе, как вмешательство божественных сил произошло, потому что я попала! Акир как раз выглянул из–под стола, воспользовавшись затишьем, чтобы проверить обстановку… И я попала в этого хвостатого шовиниста! А потом, глядя на то, как сползают кусочки бисквита с кремом по наглой зеленоглазой морде, истерически захохотала.
— Какая же ты все–таки! — сказал этот невыносимый тип, подцепил пальцем кусочек лакомства со лба и отправил в рот. Прожевал и тоже рассмеялся, только в отличие от меня весело. — Ну и темперамент у тебя!
— Довел! — отчеканила я, и устало опустилась на стул.
— Теперь поговорим? — Он сел напротив, даже не пытаясь стереть с лица крем.
— Говори, — разрешила я, рассматривая чумазое лицо дорогого супруга.
— Я боюсь за тебя. Просто боюсь. Пойми, дело не в том, что я не хочу дать тебе свободу и не в моем дурном характере. Я опасаюсь, что тебя снова украдут, что потеряю тебя. Ты моя жена, но на Керакато об этом не знают. Это не освещалось в прессе, для публики ты — красивая молодая девушка с удивительно редким цветом волос. За которой можно ухаживать. А вдруг ты еще для кого–нибудь кахэто? Похитят, и где я должен буду потом искать тебя? Пока мы не сыграем свадьбу по нашим обычаям, и об этом не объявят на всю планету, я тебя без охраны не выпущу даже на первый этаж этого здания.
— Помнится, на корабле ты меня уверял, что вся галактика в курсе, что я твоя жена. А теперь вдруг выясняется, что на твоей родной планете никто не в курсе. И как это понимать? Когда именно ты меня обманывал?
— Я не обманывал, — обиделся он. Вы посмотрите на него! Он еще и обижается, нелюдь! — По документам, которые регистрируются в галактическом Союзе, ты действительно моя жена. И кому надо, об этом знают. Но одно дело те, кто имеют доступ к информации и просматривают ее. А совсем другое — обычные обыватели здесь, на Керакато. И к тому же — ниоки, которые… Я пытаюсь тебя уберечь!
— Допустим, — кивнула я. — Но ты не мог мне это нормально сказать? Предупредить, объяснить?
— Мог, наверное. Но не думал, что мама захочет тебя куда–то тащить. Испугался, взбесился, когда вы стали спорить. Я ведь тоже не идеален.
— Да причем здесь мама?! Я же не могу все время сидеть в четырех стенах!
Мы помолчали. Я успокаивалась, Акиру тоже было о чем подумать.
— Ты действительно меня ненавидишь? — задал он вопрос спустя несколько минут.
— Временами, — не стала я лгать. Не в том состоянии была сегодня, чтобы снова пытаться пустить все на самотек и промолчать. — Вы меня душите. Я так больше не могу, Акир.
— Поясни? Выговорись, я слушаю.
— Акир, я долгое время живу в сильнейшем нервном напряжении. Меня застращали, запугали, пытались сломать психологически. Со мной было… черт знает что было, а может и еще хуже, но я этого пока не помню. Меня перемещают, как предмет, с одного места на другое. А теперь то, что делается для моего блага — мне не нужно в таком виде. Забота, но такая, которая не дает дышать, не позволяет быть собой. Я устала, Акир. Понимаю, что в твоих глазах сейчас выгляжу неблагодарной истеричкой, но и ты пойми… Я живой человек, со своими желаниями, вкусовыми предпочтениями, интересами, мыслями. А меня воспринимают, как куклу, в которую можно поиграть: жена, жрица, невестка, клиентка… И никому не интересно, чего же хочу я. А я молчу и подстраиваюсь, улыбаюсь и терплю. Не могу больше! — перевела дыхание, и так как он молчал, то добавила: — Кстати, извини за сегодняшний срыв, мне стыдно, что разгромила столовую. Но и молча терпеть больше не буду. Терпелка закончилась. Если тебя не устроит то, какая я, то отпусти меня, потому что снова тихой мышкой я не стану.
— Слава звездам! — неожиданно воскликнул мужчина. — Алеся, мне не нужна тихая запуганная мышка. Я никогда не ждал от тебя, что ты будешь молча терпеть. Но не хотел на тебя давить. Надеялся, что ты придешь в себя и станешь нормальной… а не дерганной запуганной истеричкой. Хочешь орать — ори! Хочешь ругаться — ругайся. Хочешь купить что–то, что нравится тебе — купи! Ну, с учетом запахов, пожалуйста. Не хочешь — не стесняйся, говори об этом. Ты — моя жена! Я готов разрешить тебе все, кроме некоторых вещей, но там уж извини.
— И каких? — буркнула я, медленно остывая от приступа гнева.
— Выходить без охраны я тебе не позволю ни сейчас, ни потом. Прости, но я до сих пор помню тот страх, который испытал, когда тебя украли. Не хочу повторения. И еще… не смогу тебя отпустить, я уже говорил. Это инстинкт, справиться с ним невозможно. В остальном — не препятствую ничему.
— А сразу сказать нельзя было? Меня ведь разрывало на части от невозможности высказаться и выплеснуть накопившийся негатив. А уж как эти обиды разъедали душу…
