если я не буду старательно держать на лице улыбку, то на нем тут же появится оскал ненависти, а мне еще столько надо узнать!
— Ладно, — улыбаюсь я еще шире. — Вижу, ты запираешься. Похоже, моего укоризненного взгляда не хватает, чтобы пробить твою толстую, как у буйвола, кожу.
Пожав плечами, я снимаю со стоящего на столике блюда кружевную салфетку, в голосе искренний интерес:
— А если и они поглядят с осуждением, неужто не поможет?
Я встряхиваю блюдо, отчего разложенные на нем окровавленные кусочки мяса сдвигаются, и виновато говорю:
— Не было времени как следует прополоскать их от крови, да это и ни к чему. Все равно к утру протухнут.
С минуту епископ молчит, объятый ужасом, затем кричит тонким фальцетом:
— Что это?
— Как что? — удивляюсь я и, почесав в затылке, с облегчением говорю: — А, я понял, к старости зрение уже не то, раз за разом оно тебя подводит. Это глаза твоих молодцов. Их тут четырнадцать, я дважды сосчитал. Все боялся, что забуду какой-нибудь выковырять. Вот сейчас мы посмотрим на тебя все вместе, в шестнадцать глаз, может, тебе стыдно станет! — И жестко добавляю: — Не будешь говорить, я выложу сюда же и твои глаза. От тебя мне нужен только язык.
Когда епископ Пьер Кошон поднимает взгляд, в нем уже и в помине нет прежней ненависти, один лишь безграничный ужас.
— Ты сам дьявол, — выдавливает он.
— А с вами только так, — поясняю я. — По-другому вы не понимаете. — И задумчиво добавляю: — Один великий славянский гуманист с простым именем Лев написал как-то, что захватчикам надо разбивать головы тяжелыми дубинами народной войны. Развивая его мудрую мысль, скажу, что неплохо бы им крушить ребра, выкалывать глаза, рубить руки и ноги. В общем, гвоздить их, пока не сдохнут. А кто я такой, чтобы спорить с признанным классиком и гордостью мировой литературы? К тому же в молодости он сам был боевым офицером, то есть жизнь повидал в самых ее неприглядных аспектах. Такой плохому не научит, сказал, что надо вас убивать на месте, как бешеных псов, значит, иначе с вами поступать нельзя!
Посмотрев на бледного как смерть епископа, я со вздохом говорю:
— Дубиной я тебя, английский пособник, бить не буду, больше одного удара тебе не вынести, а вот каленым железом во внутренностях поковыряюсь вдоволь. Поэтому не буди во мне волка, рассказывай все по порядку.
— Что вы хотите знать?
— Кто отдал приказ о казни Дочери Орлеана?
— Генерал Ордена Золотых Розенкрейцеров, — шепчет епископ. — Никто не знает его имени и лица, кроме пяти членов совета.
— Все бы вам в тайны играть, прямо как дети! А кто передал приказ тебе? Имя, приметы?
— Брат Маркион. Он всегда приходит в маске, ростом чуть ниже вас, широкие плечи, осанка солдата, волосы светлые, с рыжиной. Судя по голосу, ему около сорока.
— Ну, допустим, — киваю я. — Тогда следующий вопрос: где расположено главное змеиное гнездо?
Епископ долго молчит, затем шепчет что-то, побелевшие губы не слушаются, руки дрожат.
— Что? — рычу я.
— Барнстапл. Это в Уэльсе. Замок Барнстапл.
— Барнстапл, — нахмурившись, повторяю я. — Где-то я уже слышал это слово, но вот где? Давай-ка поподробнее, — решаю я наконец. — Где он находится, какие рядом города? Выкладывай все как на духу.
— Это крупная гавань на западном побережье Англии, с огромной судоверфью. Собственно, Барнстапл скорее столица маленькой страны со своей собственной армией, флотом и десятками укрепленных замков. Постороннему туда так просто не попасть.
— Ясно, — говорю я. — Видишь, совсем не сложно говорить правду, это даже приятно…
И тут меня как молнией прошибает, в памяти всплывает давным-давно забытый разговор. Это было два год назад, бурные воды Ла-Манш, я в личной каюте покойного Эрга ван Хорстена, капитана «Святого Антония». Что-то такое он плел насчет корабельных сосен, в которых так нуждаются в Барнстапле. В голову приходит еще одна мысль, настолько простая и ясная, что я понимаю: это и есть озарение.
— У тебя есть карта Англии? — спрашиваю я.
— Есть, лежит на моем столе в рабочем кабинете, — кивает епископ. — Но зачем?
— Веди в кабинет, — требую я.
В рабочий кабинет Пьера Кошона мы входим строго по ранжиру, первым бредет владелец, вторым иду я, загораживаясь тучным епископом от возможных ловушек. Едва оглядевшись, я усаживаю господина Кошона в глубокое кресло, откуда так сразу и не встанешь, сам подскакиваю к широкому, как восьмирядное шоссе, столу, но епископа держу в поле зрения. Кто знает, вдруг у него в кабинете повсюду понапиханы тайники с оружием, а мне вовсе не хочется словить стрелу из арбалета. Нет никакого стиля в том, чтобы поворачиваться спиной к живому врагу!
Катится по полу сброшенная чернильница, разбрызгивая вокруг пачкающие капли, укоризненно шелестят скинутые бумаги. Тяжело шлепаются увесистые тома в кожаных переплетах, у одного мягко щелкает бронзовая застежка, книга открывается. Я кидаю быстрый взгляд на дивные иллюстрации, каждая из которых — настоящее произведение искусства, и тут же равнодушно отворачиваюсь.
Да, я люблю книги, и будь моя воля, в собственном особняке выделил бы специальную комнату только под библиотеку. Высокие шкафы уходили бы под потолок, радуя глаз и наполняя мое сердце тихим покоем. Мечты, мечты…
Обнаружив искомую карту, я подхожу к съежившемуся епископу и требовательно заявляю:
— Покажи мне Барнстапл!
Пухлый палец нервно тычет куда-то в область западного побережья Британии, оставляя на листе влажные пятна. Что ж, пока все логично. Похоже, цитадель тамплиеров в Англии была выстроена по тому же самому принципу, что и во Франции. Из Барнстапла так же неудобно отправляться в любую точку Ойкумены, как и из Ла-Рошели, если, добавлю, вам не надо плыть через Атлантический океан в Америку!
— Это там строят чудо-корабли? — спрашиваю я.
— Я больше ничего не знаю! — восклицает епископ. — Ко мне приходят, показывают медальон наподобие моего, и я выполняю все, что требуют посланцы ордена.
— И хорошо платят? — интересуюсь я.
— Да, у меня есть деньги. У меня много золота, драгоценных камней, я дам вам…
Толстяк что-то бормочет, сулит, потеет, в его маленьких, заплывших жиром глазках пылает сумасшедшая надежда, что я передумаю его убивать и возьму деньги. Еще он грозится выполнять все мои приказы, клянется предать прежних хозяев и начать службу на благо Франции. Загладить, как он лихорадочно шепчет, свою невольную вину, эту роковую ошибку с Орлеанской Девой.
— Я виноват только в том, что исполнял преступные приказы, — частит епископ. — Я всего лишь невольное орудие настоящих негодяев и мерзавцев. Это все они, это они хотят поработить нашу милую Францию!
