наклоняю я голову. — Удивлен, что моя скромная персона смогла заинтересовать советника государя. Ведь это по вашему приказу Жак Кёр вызволил меня из аббатской темницы?
Граф де Плюсси, личный секретарь короля Франции Карла VII, медленно кивает. Голос его еще холоднее, чем взгляд:
— От моего имени тебе обещали полное прощение в награду за верную службу. Но ты дерзко пренебрег щедрым предложением!
— Не нуждаюсь ни в каком прощении, — заявляю я с вызовом. — Поскольку ни в чем не виноват! Да вы и сами это знаете, иначе не трудились бы, добывая меня из тюрьмы, а потом выслеживая в Париже.
— Выслеживать тебя? — в голосе графа я слышу легкое удивление. — Дело в том, Робер, что мои люди несколько месяцев наблюдали за домом епископа Кошона, и, не задержись я в пути, успел бы лично потолковать с ним по душам. Но ты меня опередил, сорвав тщательно подготовленную операцию. Хорошо хоть, что тебя смогли проследить до гостиницы. Гораздо хуже то, что сведения, которыми располагал епископ, отныне недоступны.
Помолчав, граф резко спрашивает:
— Так о чем ты беседовал с епископом Кошоном?
Я молчу. Да и о чем нам говорить? Стоит мне открыть рот, и я перестану быть нужным графу. Меня внимательно выслушают, а затем закопают в саду, под одним из деревьев. Взгляд у меня наметанный, и я прекрасно разглядел там небольшие прямоугольные участки свежевскопанной земли. Если это не могилы, то я испанский летчик!
— Боишься говорить, — щурит граф глаза. — Выходит, что ты узнал нечто опасное. Это хорошо.
На его хищном лице появляется неприятная улыбка, но голос, как ни странно, теплеет. Ненамного, и особенно обольщаться этим не стоит.
— Я повторяю предложение, — заявляет граф де Плюсси. — Ты поступаешь ко мне на службу, под начало Жака Кёра. Отчего-то Жак считает тебя прямо-таки незаменимым. Помнится, он рассказывал, как вы куда-то с ним плыли, кого-то резали и душили, что-то там жгли и взрывали. Если я останусь доволен твоей службой, то ты получишь полное прощение от имени короля. Ну как?
— А именьице мне вернут? — кривлю я губы. Граф молчит, в глазах лед, брови сдвинул к переносице.
Я твердо добавляю:
— Я служил короне Франции, сьер де Плюсси, и работать на одного из вельмож у меня нет ни малейшего желания. Делайте со мной что хотите, но вряд ли вам удастся меня напугать!
— Тогда я предлагаю тебе сделку, — неожиданно произносит королевский секретарь.
— Какую сделку?
— Условия те же, вдобавок ты узнаешь одну важную для себя вещь.
— И какую же? — скептически говорю я. — Что вы знаете такого, что может меня заинтересовать?
— Я знаю, где содержат некую узницу, которую ты полагаешь погибшей!
Слова графа де Плюсси звучат так буднично, что поначалу я не понимаю, кого он имеет в виду, потом, пошатнувшись, хватаюсь за спинку кресла, та угрожающе скрипит. Все тело словно охвачено пламенем, в ушах звенит, как после доброго удара по голове.
Кое-как справившись с собой, я поднимаю взгляд на графа. Если это глупая шутка, то я зубами порву ему горло! Де Плюсси смотрит победно, ведь он присутствовал при моем разговоре с Карлом VII, когда я просил выдать за меня Жанну, а потому прекрасно знает, на какой крючок меня можно подцепить!
С минуту мы глядим друг другу прямо в глаза, и я наконец понимаю, что граф не лжет мне. Да, королевскому секретарю удалось сделать предложение, от которого я не могу отказаться. Да что там «не могу», услышь я краем уха о существовании подобной информации, дошагал бы пешком на край света, чтобы ее добыть!
— Мы говорим об одной и той же девушке, сожженной в Руане? — сиплю я перехваченным горлом.
— Якобы сожженной! О той, что некогда звалась графиней Клод Баварской, а затем — Дочерью Орлеана, — нетерпеливо отвечает граф де Плюсси. — Ну что, по рукам?
— Что я должен буду делать?
Не удостаивая меня ответом, граф опускает капюшон, скрывая лицо, и властно кричит:
— Эй, вы там!
Дверь в комнату моментально распахивается, и через пару секунд в ней не протолкнуться от набежавшего народу. Меня мгновенно стискивают в стальных объятиях, к горлу так тесно прижимают кинжал, что я боюсь пошевелиться.
— Забери его, Жак, — властно приказывает человек в плаще. — И немедленно приступайте к работе. Помни, время не ждет!
— Подождите! — говорю я громко. — Мне нужен еще один день, я просто обязан присутствовать на коронации. Это для меня очень важно!
— Только один день, — соглашается граф, подумав. — И ни минутой больше.
— Выпустите его, — командует Жак Кёр окружившим меня громилам, мне же вполголоса говорит: — Послезавтра утром я жду тебя у собора Парижской Богоматери, сразу после девятого удара колокола. Опоздаешь, пеняй на себя.
Коронация — дело серьезное, это вам скажет любой человек, мало-мальски разбирающийся в этом вопросе, будь он хоть фонарщиком, хоть полицейским. Первый будет сосредоточенно морщить лоб, прикидывая на пальцах, сколько бочонков лампового масла, фунтов свечей и охапок факелов понадобится, чтобы как следует осветить на время празднеств хотя бы одну из улиц Парижа. Потом он вспомнит, сколько в столице Франции имеется улиц, переулков и площадей, а уже затем задумается о дворцах, присутственных заведениях и частных домах, не говоря уже о соборах, церквях и прочих часовнях.
Полицейский же начнет подсчитывать количество имеющегося отребья, отдельно по категориям воров, грабителей, насильников и душегубцев. Затем он пораскинет мозгами на предмет того, скольких мерзавцев надо бы заранее арестовать или попросту выслать на время, дабы они не омрачали светлый праздник честным людям. Доложит страж порядка и о том, сколько людей надо будет дополнительно выставить на перекрестки и площади, на въездные заставы и просто на свободное патрулирование.
Задача же уважающего себя телохранителя состоит не в том, чтобы пялиться по сторонам с зачарованным видом, словно ребенок, попавший в магазин с игрушками, а в том, чтобы бдить и охранять.
Я еще раз бью по голове здоровяка, стоящего на коленях, вколачивая в тупицу эту простую, в сущности, мысль, попутно же отмечаю, что кастет все-таки незаменим в моей работе. Бью осторожно, только чтобы оглушить, лишние убийства мне ни к чему. Кости черепа у верзилы такие толстые, что только с третьего удара он закатывает глаза и мягко заваливается набок. Я пропихиваю неподъемно тяжелое тело в комнату, дверь мягко захлопывается, засов с легким щелчком входит в пазы.
— К чему весь этот балаган? — Женщина, повернувшаяся было на шум, брезгливо поджимает тонкие губы и тут же вновь прилипает к распахнутому настежь окну.
— Простите, ваше величество, — почтительно наклоняю я голову. — Я
