В груди защемило, и я принялась всхлипывать громче. Вдруг в соседней клетке кто-то зашевелился. Рыдания мигом застряли в горле, а слезы высохли. Затравленным зверьком я сжалась в комок и уставилась в сторону возможной угрозы.
– Эй! Ты кто? – раздался приглушенный мужской голос.
Я приказала себе не паниковать. Конечно, после пережитого опасность чудилась на каждом углу, но кто мог сидеть в соседней клетке? Скорее всего, такой же, как я. То есть один из лекхе, конечно же.
– Ты меня не знаешь. Я здесь недавно, – буркнула я.
– Хм… – озадачился собеседник, которого я не могла разглядеть, как следует. – А я – Тимур.
– Очень приятно.
– Так ты из-за стены? – судя по шороху, он то ли сел на постели, то ли просто сдвинулся в мою сторону.
– Что?!
– Тебя переправили сюда из другого гетто? Или поймали на свободе?
Свобода… внезапно я остро почувствовала вкус этого слова. Что-то свежее, с легкой горчинкой, но в большей мере – сладкое.
– На свободе, – выдавила я.
– И как там? На свободе?
Я пожала плечами, хоть он наверняка не мог этого увидеть.
– Неописуемо. Если ты был там хоть раз, то сам все знаешь.
Мужчина помолчал.
– Скажешь, как тебя зовут?
– Кира.
– Мы снова будем свободны, Кира. Нужно только дождаться подходящего момента.
Как бы на это хотелось надеяться! Но пока что мной овладевали более скептические настроения.
– Откуда ты знаешь? – фыркнула я, а когда не дождалась ответа, добавила: – Эй! Тимур! Ты куда пропал?
Но загадочный сосед больше не шевелился и не желал разговаривать. Посидев в тишине какое-то время, я почувствовала, что голова распухает от мыслей, и прилегла. А там – незаметно для себя снова уснула.
Вскочила от чьего-то грубого окрика. Перед распахнутой дверью в клетку стоял охранник. Похоже, меня собирались выпустить на волю. Я не заставила упрашивать себя дважды и подскочила на ноги. Проходя мимо соседней клетки не удержалась от любопытства и заглянула, но все, что увидела, – лишь спину мужчины, скрючившегося в позе эмбриона. По крайней мере, он действительно существовал, а не привиделся мне в порыве ночной истерии.
Охранник вывел меня на улицу, и в глаза ударило яркое солнце. Поморгав, я оглядела свое одеяние. Роба оказалась темно-серой, а на груди красовался вшитый лоскуток ткани с надписью «Иванова М.». Я вздохнула.
Из бараков в большое помещение, спрятавшееся за администрацией, тянулись лекхе. Меня тоже повели туда. По пути я не уставала вертеть головой: в дневном свете все выглядело иначе, чем ночью. Стали заметны часовые на вышках, недостроенный барак неподалеку, разбросанные в импровизированной песочнице детские игрушки. Я ловила на себе такие же любопытные взгляды со стороны лекхе. Охрана, наоборот, стояла сплошь с каменными лицами.
Оказалось, что мы пришли в столовую. Сопровождающий, не сказав ни слова, растворился где-то снаружи. Ряды длиннющих столов и скамеек тянулись от стены до стены. Сразу у входа была организована раздача. Девушки в таких же, как у меня, робах накладывали в тарелки из больших кастрюль нечто липкое и кашеобразное. Мне тоже сунули в руки еду, а сверху воткнули ложку. Она так и осталась стоять, пока я искала свободное место, чтобы присесть.
Наконец, удалось примоститься в дальнем углу. Идти на контакт с лекхе я опасалась. Да и они сторонились меня, только поглядывали и перешептывались. Впрочем, особой враждебности в свою сторону я не заметила. Обстановка выглядела вполне мирной. Лекхе стучали ложками о тарелки, зачерпывая очередную порцию, чтобы отправить в рот. В проходах с оглушительным визгом носились дети. Где-то кричал младенец. Шум, гам, оживление. Наверно, это лучше, чем угрюмая тишина в одиночной камере, где собственные думы сводят с ума.
Я посмотрела в свою тарелку, но не испытала ни малейшего желания есть. Вообще, все чувства и желания словно атрофировались, а мысли метались из крайности в крайность. То казалось, что вот-вот распахнется дверь, и войдет Ивар. То я начинала задумываться, зачем вообще есть, если неизвестно, что случится со мной завтра.
Приказав себе не раскисать, все же поковыряла кашу и положила несколько вязких комочков на язык. Тут же с отвращением сплюнула. И это они называют едой? Какой-то клейстер, да еще и с запахом вареной рыбы!
– Привет! – раздался радостный голос, и за столом напротив меня кто-то устроился и тоже поставил тарелку.
Я подняла глаза от еды. Симпатичная брюнетка-лекхе с озорной мальчишеской стрижкой, которая необыкновенно шла к тонким чертам лица, улыбнулась мне.
– Привет.
Она положила в рот ложку каши и с аппетитом прожевала. У меня даже челюсть отвисла. Неужели и я когда-нибудь привыкну с голодухи так же уминать это варево?!
– А ты из камер, да? – поинтересовалась собеседница, продолжая уничтожать еду.
– Да. Из камер, – буркнула я.
– Всю ночь там провела, да?
– Наверно, – я пожала плечами, так как не знала, сколько времени была без сознания после укола.
– Ну и как там?
– Неописуемо, – фыркнула я и вспомнила, что совсем недавно уже отвечала подобным образом на схожий вопрос.
– Я слышала, ты из буйных? – девушка красноречиво кивнула на мой браслет и со смаком облизала ложку. – Иллариону нос разбила.
Я потупилась, а она рассмеялась.
– Да ладно, не стесняйся! Мне всегда хотелось это сделать, а ты взяла – и сделала, – девушка округлила глаза и добавила тише: – Только больше так не делай. Это на первый раз тебе еще повезло, что быстро выпустили.
– Хорошо, – мне немного полегчало от того, что нашелся кто-то понимающий, – а как тебя зовут?
– Маша. Иванова, – она отодвинула тарелку и жадными глазами уставилась на мою.
– Что, правда? Маша Иванова?! – Я показала ей свой «бейдж».
– Правда, – она отклонилась, чтобы, в свою очередь, убедить меня надписью на робе.
– Супер. – Я покачала головой.
Заметив, что взгляд собеседницы то и дело возвращается к каше на моей тарелке, я вздохнула и подвинула порцию через стол: – Меня, вообще-то, Кира зовут.
– Ирина, – кивнула она и вооружилась ложкой. Пробубнила уже с полным ртом: – Спасибо тебе, Кира. Я ем, как слон, да?
– Да нет, – равнодушно отмахнулась я и не стала говорить вслух, что баланда не вызывает у меня аппетита. – Кушай на здоровье.
– Угу, – продолжила уплетать она, – ты погоди. Сейчас доем, и пойдем.
– Куда пойдем?
– Как куда? Устраивать тебя, где потеплее, – Ирина подмигнула, – мы своих не бросаем.
Неизвестно, почему она сочла меня «своей». Я понимала только одно: если бы меня привезли сюда немногим ранее, прямиком из дома отца, то одной этой фразы хватило бы, чтобы довериться и рассказать обо всех бедах. Но теперь… словно ком встал в горле. Я не чувствовала уверенности, что девушка, которая сама подошла и фактически предложила дружбу, желает мне только добра. Я уже ни в чем и ни в ком не чувствовала уверенности.
