его самостоятельное моральное или политическое значение. Те из марксистских творцов истории, кто чувствовал непреодолимое отвращение к своей новой роли, заподозрили себя в нравственной трусости и недостойном стремлении сохранить чистоту рук и неизменность личности. Проверенные члены партии, репутация которых до сего времени основывалась на всепоглощающей преданности «делу» (превыше всех личных соображений) и для которых в случае конфликта лояльностей строительство социализма всегда было важнее верности друзьям или любви своих семей, – любопытным образом оказались беспомощными и лишенными аргументов, когда Сталин (или, как они думали, История) поручил им бить яйца, приказав «доказать свою лояльность тем, что я должен был доставить ему [ОГПУ] на расправу своего товарища». Несколько лет спустя, во время Больших чисток, «был только один паспорт, позволяющий пересечь границу [которая отделяла старую большевистскую партию от новой]. Нужно было преподнести Сталину и его ОГПУ требуемую квоту на жертвы»[206]. Как могли те, кто верил, что «лес рубят – щепки летят», отказаться помогать рубке? Результатом, как это и планировалось, было то, что отныне каждый член партии должен был считать всех, кого он знал, включая самого себя, потенциальной щепкой.
Кажется совершенно естественным, хотя и не дает облегчения сегодня, что при таких обстоятельствах момент, когда человек решал выйти из этого и прекратить «бить яйца», был совершенно произвольным. При взгляде изнутри – хотя нам извне трудно это понять – нет большой разницы, уходил ли кто-то потому, что не мог вынести масштабов вероломства и предательства, требовавшихся во время Московских процессов, когда от него требовали принести в жертву членов большевистской «старой гвардии», которые были его друзьями в зрелом возрасте или героями его юности (разве согласие «старой гвардии» на принесение себя в жертву не было достаточно очевидным?), или он оставил партию из-за пакта между Гитлером и Сталиным, когда от него требовалось примириться с худшими врагами и убийцами многих из его лучших друзей; или, если он был евреем, рассматривать весь свой народ как яйца, разбитые к вящей славе социалистического омлета. Это не имело большого значения, потому что в любом случае у него уже было такое долгое прошлое битья яиц, что только огромное человеческое усилие могло спасти его от превращения в сломленного человека.
В этом, как и во многих других отношениях, к несчастью, верно, что тоталитарные политики всего лишь последовательным и крайним образом используют распространенные, глубоко укоренившиеся современные политические предрассудки. Вульгарность и порочность этих предрассудков стала явной и невыносимой, но они вырастают из других, более респектабельных традиций и приобретают новую актуальность с тех пор, как мы столкнулись с проблемами человека массы и массового общества. Бывшим коммунистам приходилось и до сих пор приходится объяснять обстоятельства, связанные с их прежним членством в партии и итоговым с ней разрывом, миру, который, по меньшей мере в интеллектуальном плане, содержит многие из тех самых элементов, доведенных тоталитаристами до их логических и кровавых последствий. Без сомнения, мудрее не настаивать на нравственной стороне вопроса, даже несмотря на то, что нравственные мотивы объясняют подавляющее большинство недавних случаев выхода из коммунистических партий. Вместо того чтобы жаловаться на битье яиц, каковая жалоба могла легко отбрасываться как проявление чистой сентиментальности, бывшие коммунисты жаловались на омлет, а затем вступали в бесконечную дискуссию и «научную» софистику о том, строился ли социализм в Советской России. Они не оставили, по крайней мере сознательно и внятно, своей веры в Историю и ее кровавые и грандиозные требования к человечеству, но сказали миру только то, что омлета нет, и маловероятно то, что он когда-либо приготовится из столь многих разбитых яиц. В последнее время их тон изменился, и жалобы трансформировались в суровое предупреждение о том, что омлет оказался дьявольским зельем.
III
Более или менее конъюнктурное нежелание признать подлинное морально-политическое потрясение и склонность представлять трагедию в псевдонаучной терминологии привели к некоторым серьезным последствиям. Среди них поразительно бесплодие и плоскость соответствующей литературы, в плане и нравственной страстности, и философских соображений. Банальность человеческой реакции удивительна, особенно когда авторы в иных отношениях являются искушенными и красноречивыми людьми. Даже недавняя работа Маргарет Бубер о советских и нацистских концентрационных лагерях[207], которая во всех иных отношениях является выдающейся во всем этом литературном жанре, практически не может сказать в общем плане ничего более важного, чем «будем ли мы когда-либо так же близки к людям, как мы были в Равенсбрюке?» Суть в том, что конъюнктурные соображения, понятный страх высказать какую-либо мысль, которая другому может показаться «сентиментальной» или «эмоциональной», иногда предстают в качестве завесы, за которой скрывается… ничто. Эта ситуация, похоже, резюмирована с радикальной простотой в истории, однажды рассказанной Силоне, с помощью которой он хотел описать кульминационный опыт целого поколения: «один из этих революционеров, которых войны, революции и фашизм ломали так, что я удивляюсь, что они еще живы или не сошли с ума, пришел ко мне и с пылом и энергией, которые соответствовали бы важному открытию, сказал: „следует всегда поступать по отношению к другим так, как ты хотел бы, чтобы они поступали по отношению к тебе“»[208]. В этот момент, я думаю, можно начать понимать подлинное затруднение, лежащее в основе всех трудностей и всех раздражающих моментов. Если те, кто спасся из тоталитарного ада, не вынесли из своего опыта ничего, кроме тех самых трюизмов, моральных или иных, от которых они бежали двадцать или тридцать лет назад – бежали именно потому, что считали их более недостаточными для объяснения мира, в котором мы живем, или для того, чтобы использовать их в качестве руководства к действию, – тогда мы, в нравственном плане, действительно в западне между благими банальностями, утратившими свой смысл, в которые никто больше не верит, и вульгарной банальностью homo homini lupus[209], которая тоже совершенно бессмысленна в качестве руководства к действию, хотя многие люди действительно верят в нее, как и всегда верили.
Иными словами, в возвращении бывших коммунистов в «нормальный» мир пугает их легкое и бездумное принятие его нормальности в ее самых банальных аспектах. Выглядит так, как будто они каждый день говорят нам, что мы можем выбирать только между тоталитарным адом и филистерством. Это делает подчеркнуто явным тот особый «пыл», на котором Силоне справедливо делает акцент в своем повествовании, тот энтузиазм, с которым нам предлагаются банальности филистерства. Борьба за ценности филистерства есть действительно что-то новое, и вряд ли удивительно, что она тепло приветствуется. Это не означает, что те бывшие тоталитаристы, которые обнаружили свою любовь к респектабельности, сами являются филистерами. Сам их пыл слишком ясно показывает, что
