свойственный всем чисто техническим видам деятельности, становится, однако, преобладающим, когда его образность и его линия мышления применяется к политической активности, действию, историческим событиям или любому другому взаимодействию между человеком и человеком. Его нынешнее применение к политическому процессу, что ни в коей мере не является монополией тоталитарного мышления, свидетельствует о глубоком кризисе применения наших обычных стандартов правильного и неправильного. Тоталитаризм в этом, как и в большинстве других отношений, только делает окончательные, наиболее нестесненные выводы из некоторых частей культурного наследия, ставящие нас в затруднительное положение. Есть великолепные причины того, почему это так, почему единственные движения, которые открыли новые механизмы организации бездомных и беспочвенных масс нашего времени, будут также и теми, что бескомпромиссно настаивают на технических и разрушительных элементах в нашей политической мысли. К сожалению, и это, возможно, еще более серьезно, имеются очень веские причины того, почему все аргументы, которые полагаются на эту традицию ручной работы людей, имеют столь сильную притягательность также и для нетоталитарного мира. В тот момент, когда человек более не определяет себя как
creatura Dei[210], ему становится очень трудно не рассматривать себя, сознательно или бессознательно, как
homo faber[211].
На самом деле есть только один принцип, который провозглашает, с той же бескомпромиссной ясностью, что и принцип «нельзя приготовить омлета, не разбив яиц», диаметрально противоположную максиму политического действия. Он нашел свое выражение почти случайно в одинокой фразе одного из самых одиноких людей последнего поколения, Жоржа Клемансо, когда он внезапно воскликнул в ходе своей борьбы в деле Дрейфуса: «L'Affaire d'un seul est l'affaire de tous» («Дело одного есть дело всех»).
За столом с Гитлером[212]
«Застольные разговоры Гитлера»[213] – этот больше вводящий в заблуждение, чем что-то проясняющий документ недавней истории, по-видимому, является первой публикацией, заказанной Германским институтом истории национал-социалистического периода в Мюнхене. Выбор темы и форма публикации вряд ли могли быть менее удачными. Само название, вместе с его досадной аллюзией на «Застольные беседы» Лютера, аллюзией, подчеркиваемой профессором Риттером в его предисловии, предполагает тенденцию к прославлению «великого человека», в чьих чертах мистер Пикер усматривает вечную сущность всех диктаторов и «огромные возможности, которые революционные люди действия открывают для развития человечества». Какой бы уклончивой и неявной ни была эта тенденция у двух редакторов, она становится очень выраженной при прочтении этой книги. Клятвенные заверения профессора Риттера, что Гитлер был виновен в «многочисленных ошибках, преувеличениях и фальсификациях исторической истины», вероятно, не насторожили бы читателя более обычного, если бы появились на более видном месте, чем в послесловии, напечатанном мельчайшим шрифтом. Поскольку какие-либо комментарии вообще отсутствуют, Гитлеру позволяется, как если бы он был жив, говорить свободно и без возражений. Результатом этого, конечно, может быть только пропаганда Гитлера, поддержка германского неонацизма, которую профессор Риттер и заказавший издание институт предположительно осуществили непреднамеренно, но которая, вероятно, стала не столь уж неожиданным побочным продуктом для мистера Пикера, на чьих записях преимущественно основывается публикация.
Главная причина того, почему эта публикация вряд ли «выведет на свет истину или, по крайней мере, значительную ее часть» кроется в характеристиках той компании, в которой велись эти разговоры. Она состояла из военных советников Гитлера, вместе с которыми он принимал пищу в штабе с июля 1941 г. (то есть вскоре после нападения на Советский Союз) до августа 1942 г. (то есть до начала Сталинградской битвы). После этого времени «вопрос о том, кто несет ответственность за двойное наступление на Сталинград/Кавказ» породил между Гитлером и армией «разногласия, которые так никогда и не разрешились». Это ознаменовало конец совместных трапез.
Таким образом, мы имеем здесь не искренние мнения Гитлера и изложение его планов, которые он достаточно часто выражал в других кругах, а, наоборот, речи, специально адаптированные для слуха военных, речи, которыми он надеялся убедить их в своих национальных целях и осторожно подготовить к своим реальным планам. Иными словами, эти «застольные беседы» были пропагандой с самого начала, и, прежде всего, националистической пропагандой, предназначенной для одурачивания склонных к национализму элементов населения. Это намерение ввести в заблуждение абсолютно очевидно, поскольку планы и мнения, выраженные в беседах, находятся в явном противоречии с действиями, осуществленными в то же самое время по приказам Гитлера. Задачей комментатора должно было быть не столько исправление всегда встречающихся довольно незначительных ошибок, сколько демонстрация, посредством текущего сопоставления с приказами фюрера и записями других бесед, которые велись в то же самое время в штабе, намеренно двойственной природы этих бесед. Такие комментарии не только избежали бы увековечивания ложной националистической гитлеровской пропаганды, но и стали бы подлинным источником по современной истории.
Конечно, не дело рецензии давать такие комментарии задним числом. Несоответствие между гитлеровской пропагандой ad usum delphini[214] и политикой, которую он проводил на самом деле, как и следовало ожидать, было наиболее поразительным в вопросе об «искоренении» евреев и восточноевропейских народов. В 1942 г. Гитлер говорил о своем плане переселить евреев на Мадагаскар или (в новой версии) в Лапландию или Сибирь, хотя с начала русской кампании, то есть с весны 1941 г., истребление евреев было делом решенным и проводилось в жизнь. Подразделения, предназначенные для «работы по искоренению» были сформированы за четыре недели до нападения на Россию, и мы знаем из показаний командиров этих подразделений, которые они давали под присягой, что летом 1941 г. в ходе массовых расстрелов было убито более трехсот тысяч евреев[215]. К этому времени стало ясно, что погромов, проводимых с помощью «надежного населения», будет недостаточно для «полного уничтожения евреев». Уже осенью 1941 г. архитектору и штандартенфюреру СС Блобелю было приказано разработать план конструкции газовых камер. В то время как Гитлер непринужденно общался со своими генералами о подходящих местах расселения евреев и о возможности того, что даже евреи могут быть порядочными людьми, этот план был ему представлен и «немедленно одобрен»[216]. Первые передвижные газовые камеры были готовы весной 1942 г. и применялись с тех пор вплоть до конца войны[217].
Полагался ли Гитлер более на свое «обаяние» или на свою реальную способность ограждать себя от столкновения с фактами, может оставаться открытым вопросом. Некритическая публикация его пропагандистских застольных речей в любом случае будет поддержкой для исторически совершенно несостоятельной сказки о «хорошем» Гитлере, который ничего не знал о делах «злого» Гиммлера. Эта сказка обязана своим существованием тем старым партийным друзьям Гитлера (к примеру, Вильгельму Фрику, но также и Альфреду Розенбергу), которые пытались возражать против «нового курса» Гиммлера[218]. Сам Гитлер числил этих старых товарищей среди тех, кто «не смог приспособиться» и отпрянул назад, «когда
