пассивности и не менее необычайно сильной традицией труда и чистого производства. Вместе эти традиции делали вполне правдоподобным странное приравнивание чисто технической способности и чисто человеческой деятельности, последняя из которых всегда неизбежно имеет дело с вопросами о правильном и неправильном. Как только нравственная основа для суждений о правильном и неправильном, какой бы расплывчатой она ни была, начала рушиться, следующим шагом стала оценка социальных и политических действий, основанная на технических и трудовых стандартах, чуждых по своей сути этим обширным сферам человеческой деятельности.
Вместе со всеми этими прозрениями, которые естественным образом пришли к европейским вождям черни со времен Наполеона III, и необычайным мастерством в их использовании, Гитлер также обладал острым умом, превосходящим средний уровень, и подлинной, пусть даже очень ограниченной, способностью к суждению, которая в своих пределах действовала вполне хорошо. Гитлеровские оценки международных отношений в Европе были почти всегда верны. Его комментарии по поводу европейской истории часто были действительно превосходны – особенно его замечания относительно ошибок Наполеона I, которому не следовало менять титул первого консула на императорский и смешивать семейные дела с политикой. Его суждения о людях часто были проницательны и забавны, но его суждения терпели полный провал там, где дело касалось англосаксонских стран. Там он неправильно понимал каждое событие и каждую ситуацию. Его представления об Америке были настолько нереалистичны, что он хлопнул себя по ноге от удовольствия, когда узнал, что Америка вступила в войну. Он не понимал даже самых примитивных властных отношений. Откуда ему было понять, что для англосаксонских народов договоры вовсе не являются всего лишь клочками бумаги?
С момента своего появления в начале XVIII в., расизм всегда был так тесно связан с презрением к своему народу, что в замечании Гитлера, о том что, по его мнению, немецкий народ вполне заслуживает гибели, если не сможет выиграть войну для него, нет ничего удивительного. Большее удивление вызывает его неприкрытое презрение к великим культурным достижениям тевтонов. При помощи всей тогдашней системы фольк-археологии эти достижения вытаскивались на свет божий всеми правдами, неправдами и фальсификациями. Вполне ясно, что его более не удовлетворяла «тевтонская» концепция (не более чем ранее концепции «германского» и «нации»), и он практически всерьез рассуждал об «арийцах», к которым также с уверенностью можно было отнести греков. Показательно, что, когда он положительно высказывался о тевтонах, он ни слова не говорил о немцах. Вероятно, он хотел постепенно избавить своих слушателей – уже привыкших к разговорам о народе, но все еще обремененных «патриотическими и национальными предрассудками» – от их узкого национализма.
Если определять логику как способность навязывать выводы, полностью пренебрегая реальностью и опытом, то величайшим даром Гитлера – даром, которому он обязан своим успехом и который привел его к падению, – была чистая логика. Когда он говорит, к примеру: «Мышление существует только в процессе отдачи или исполнения приказа», он одним этим утверждением выводит главное и верное заключение, которое следует не столько из всех философий власти, сколько из мнения, правящего в хаосе мнений, а именно мнения, что все «бессмысленно». Его слушатели, зачарованные безупречной последовательностью его мировоззрения, несомненно, лишь в редчайших случаях имели достаточно практического воображения, чтобы понять подлинный смысл его непоколебимой логики. Только в самых редких случаях они могли понять, что Гитлер давал, с его точки зрения, совершенно адекватное обоснование организованных убийств, когда утверждал, «что природа уже все сделала и самое разумное – это следовать ее законам»; и когда он добавлял, что, например «обезьяны затаптывают до смерти любого чужака, считая его чуждым своему сообществу». И когда он говорил далее, что «те же правила поведения, что у обезьян, только в гораздо большей степени, действуют и у людей», то имел полное право полагать, что его правильно поняли. Любой, принимавший его посылку о всемогуществе природы, но затем не делавший логического вывода, требовавшего «искоренения» всех, кто был «нежизнеспособен» или «чужд сообществу», любой с такими сомнениями принадлежал к тем слабакам или тупицам, которые «испугались, поняв, что, сказав „а“, уже в силу логики должны сказать „б“ и „в“». И в партии, и вне ее были, конечно, подобные слабаки с их нравственными сомнениями, как были и идиоты, реализовывавшие на практике «совершенно безумный план» строительства цеппелинов, даже хотя «ни у одной птицы нет плавательного пузыря».
В плане политики, природа научила Гитлера только двум «законам». Одним из них было «затаптывание до смерти» других видов для «сохранения [собственного] вида». Другим – «не ценить отдельную жизнь слишком высоко», то есть не было ничего особенного в том, чтобы затаптывать до смерти индивидов и своего вида. Последний принцип он даже считал «божественным законом», единственным, в который склонен был верить. Он демонстрировал божий промысел на примере мух.
Интересные детали мало что меняют в характере этой книги. Учитывая рост неонацизма в Германии и вопиющую неосведомленность немецкого народа относительно событий его недавней истории, задаешься вопросом о том, научит ли Германский институт истории национал-социалистического периода чему-либо эта ошибка и подозрительная популярность этого «источника», препринт которого институт умудрился поместить на страницы иллюстрированного журнала? Подготовит ли он, к примеру, в качестве своей следующей публикации сборник, включающий все заявления, сделанные под присягой командирами подразделений, занимавшихся искоренением, секретные приказы фюрера и протоколы партийных дискуссий в штабе Гитлера? Это те документы, из которых, можно действительно увидеть, «как все было на самом деле».
Человечество и террор[220]
История учит нас, что террор как средство привести людей к покорности путем запугивания может проявляться в бесконечном разнообразии форм и может быть тесно связан с большим количеством политических и партийных систем, ставших знакомыми нам. Террор тиранов, деспотов и диктаторов засвидетельствован документально с древних времен, террор революций и контрреволюций, большинств против меньшинств и меньшинств против большинства человечества, террор плебисцитарных демократий и современных однопартийных систем, террор революционных движений и террор небольших групп заговорщиков. Политическая наука не может удовлетвориться просто установлением того факта, что террор применялся для устрашения людей. Она скорее должна разграничивать формы террора и прояснять различия между всеми эти формами террористических режимов, формами, которые наделяют террор совершенно различными функциями в рамках каждого режима.
Далее мы будем рассматривать только тоталитарный террор, как он проявляется в двух тоталитарных политических системах, наиболее нам знакомых: в нацистской Германии после 1938 г. и Советской России после 1930 г. Ключевая разница между тоталитарным террором и всеми другими известными нам формами террора не в том, что он в количественном плане осуществлялся более широкомасштабно и потребовал больше жертв. Кто дерзнет измерять и сравнивать страх, который испытали люди? И кто не
