на самом деле они идеалистические экстремисты, которые, потеряв свой «идеал», находятся в поисках замен и несут свой экстремизм в католицизм, либерализм, консерватизм и т. п.
Как бы ни раздражал этот пыл, он не опасен. Он становится опасным только в применении к существующим политическим институтам и государствам, вербально превращая их в «дело», чье осуществление, по определению, находится в будущем. В стиле крайних идеалистов, такое дело должно рассматриваться как цель, оправдывающая огромное множество в ином отношении постыдных средств. Такие твердо установившиеся, прочно укоренившиеся государства, как, к примеру, республика Соединенных Штатов, для продолжения существования нуждаются в гражданском духе и бдительности, но деяния идеалистического характера требуются и полезны только во времена «прямой и явной угрозы»; во все другие времена они скорее всего только испортят манеры и обычаи демократии. Демократическое общество как живая реальность ставится под угрозу в тот самый момент, когда демократия становится «делом», поскольку тогда о действиях, вероятно, будут судить, а мнения оценивать в плане конечных целей, а не по внутренне присущим им достоинствам. Демократическому образу жизни могут угрожать только люди, рассматривающие все как средства для достижения цели, то есть в некоторой необходимой цепи мотивов и последствий, и которые склонны судить о действиях «объективно», независимо от сознательных мотивов действующего лица, или выводить определенные последствия из мнений, которые не осознаются их обладателем. В простоте повседневной жизни действует одно правило: каждое хорошее действие, даже во имя «плохого дела», привносит некоторое реальное благо в мир, каждое плохое действие, даже во имя самого прекрасного из всех идеалов, делает наш общий мир немного хуже. Крайняя серьезность может стать реальной угрозой той непринужденности, которая столь важным образом характеризует все свободные общества, в которых высказывания – до тех пор, пока они остаются в сфере всего лишь мнения, – даже не претендуют на истину; и, конечно, светская беседа вряд ли когда-либо породит ее. Вся любезность и доброжелательность в общественных собраниях будет утрачена, если позволить анализу скрытых мотивов или поиску возможных зловещих последствий терроризировать свободные и, вследствие этого, иногда игривые и безответственные умы свободных людей.
IV
Было бы хорошо на этом остановиться. И это можно было бы сделать, если бы нарисованная нами в целях аргументации картина более или менее невредимого демократического общества, в которое вернулись бывшие коммунисты в духе обращения в новую веру, была действительно верной. К сожалению, это не так. Это по-прежнему тот же самый мир, против самодовольства, несправедливости и лицемерия которого эти люди когда-то подняли радикальный протест, и трагедия в том, что сегодня каждый, как кажется, понимает этот протест лучше, чем они сами. Это тот же самый мир, – а не какой-нибудь лунный пейзаж, – в котором содержатся элементы, однажды уже кристаллизовавшиеся в тоталитаризм и никогда не прекращавшие этого делать. Повторное открытие ими старых добрых клише либерализма, консерватизма и так далее плохо не только из-за неуместного фанатизма, и вредно не только из-за свойственной им бесполезности для необходимой борьбы против тоталитаризма на интеллектуальном уровне. Оно также стоит на пути любой серьезной попытки сформулировать новые концепции в политической философии и новые решения наших политических проблем, потому что искусственно наделяет видимостью жизни то, что, к худу или к добру, уже мертво.
Либерализм – единственная идеология, которая когда-либо пыталась сформулировать и истолковать подлинно здравые элементы свободных обществ, столь часто демонстрирует неспособность противостоять тоталитаризму, что его провал можно считать одним из исторических фактов нашего столетия. Там, где свободные государства и свободные общества по-прежнему существуют и функционируют, относительно избавленные от прямой угрозы, – а где они функционируют, кроме Соединенных Штатов и, возможно, Великобритании? – они обязаны своим существованием обычаям, привычкам и институтам, сформировавшимся в великом прошлом и культивируемым великой традицией. Но всегда, когда люди доброй воли и иногда огромного ума пытались с их помощью преградить путь тоталитаризму, великое прошлое и великая традиция оставались необычно молчаливыми и не вдохновляющими.
Одно дело любить прошлое и чтить умерших; другое – делать вид, что прошлое живо в том смысле, что в нашей власти вернуться к нему, что все, что мы должны сделать, – это слушать голоса умерших. Но вокруг всего хорошего в нашей политической и общественной жизни, даже тех многих хороших вещей, которые очень даже живы, стоит угрожающее молчание. Легко, по крайней мере, во времена такой сравнительной нормальности, как последние пять лет в нашей стране, перекричать это молчание и действовать так, как будто все к лучшему в этом лучшем из миров. Или, точнее говоря, в нашем веке намного труднее не потерять голову в периоды тихой и кажущейся нормальности, чем сохранить присутствие духа в панике катастроф. Недавнее возрождение консерватизма, часто одобряемое или провозглашаемое обращенными в новую веру бывшими радикалами или бывшими коммунистами, является такой попыткой перекричать угрожающее молчание, проявляющееся в тот самый момент, когда мы вглядываемся в прошлое, ища совета по поводу нашей нынешней ситуации. Эти неоконсерваторы делают вид, что их не беспокоит это молчание, поскольку сам консерватизм всегда настаивал на превосходстве молчаливых обычаев и несформулированных традиций политической жизни над программами, идеями и формулами. Вопрос о том, существует или нет это превосходство, представляет лишь теоретический интерес; историческая истина заключается в том, что консерватизм, одна идеология XIX в. среди прочих, начал свое существование только тогда (в ходе Французской революции и особенно после нее), когда традиции и обычаи начали рушиться и перед людьми Запада реально встала необходимость перемен. Очевидно, что сознательная попытка вернуться к некоторому идеологически заданному раю в некотором произвольно выбранном прошлом потребует тех же элементов осуществляемых людьми перемен, что и любая иная революция. В качестве идеологии консерватизм, подобно либерализму, имел достаточно времени и возможностей показать свою неспособность противостоять превосходящему динамизму тоталитарных идеологий, еще до того, как Гитлер очень специфически и конкретно продемонстрировал, что все идеологии можно с равным успехом использовать и злоупотреблять ими в целях тоталитарного объединения.
Возвращаясь к нашему конкретному примеру: пословицы, подобные «нельзя приготовить омлет, не разбив яиц», обязаны своей общей привлекательностью для здравого смысла тому факту, что они выражают, хотя и в вульгарной форме, некоторую квинтэссенцию западной философской мысли. Их мудрость, как и образность, основана на западном опыте производства: невозможно сделать стол, не погубив дерева. Их мудрость становится очень сомнительной даже в применении в целом к взаимодействию между человеком и природой; она может привести, и часто приводила, к ложному представлению о том, что все данное природой есть всего лишь материал для людских умений, – как если бы деревья были всего лишь потенциальной древесиной, материалом для изготовления столов. Элемент разрушения,
