своей смерти он господствовал на русской сцене чистым количеством
своих произведений. Но наследники, которых он оставил, были
средние и нетворческие люди, способные лишь писать пьесы с
«благодарными ролями» для отличных актеров и актрис, выращенных
в школе Щепкина и Островского, но неспособные продолжать живую
традицию литературной драмы.
14. СУХОВО-КОБЫЛИН, ПИСЕМСКИЙ И МАЛЫЕ ДРАМАТУРГИ
Было только два драматурга, приближавшихся к Островскому
если не по количеству, то по качеству своих произведений, и это
были Сухово-Кобылин и Писемский, оба более традиционные, более
«искусственные» и более театральные, чем он.
Александр Васильевич Сухово-Кобылин (1817–1903) был
типичный образованный дворянин своего поколения, пропитанный
Гегелем и немецким идеализмом. Он считал метафизику своим
истинным призванием, перевел всего Гегеля на русский язык и много
лет работал над оригинальным философским трудом в гегелевском
духе. Но его рукописи погибли во время пожара, а в печати не
осталось никаких следов его философских сочинений. Писание пьес
было только коротким эпизодом в его жизни. Поразительно то, что ни
его метафизические наклонности, ни отсутствие профессионализма в
драматургии никак не повлияли на его пьесы. Они на удивление
свободны от идей, а по сценичности не имеют соперников в русской
литературной драме. Единственным важным событием в жизни
Сухово-Кобылина было убийство в 1850 г. его любовницы-
француженки, к которой он был глубоко привязан. Его заподозрили в
том, что он виновен в этом преступлении, и семь лет он находился
под судом (некоторое время и в тюрьме); только в 1857 он был
наконец оправдан. Этот эпизод, столкнувший его лицом к лицу с
ужасами и нелепостями дореформенных судов, оставил глубокий
след в его душе и внушил ему ту злобную ненависть ко всему классу
чиновников, которая переполняет две его последние пьесы. Все его
драматургическое наследие – это три комедии: Свадьба Кречинского
(поставлена в 1855 г.), Дело и Смерть Тарелкина. Последние две
появились в печати в 1869 г., но надолго были запрещены к
постановке. Свадьба Кречинского – чистая плутовская комедия, где
жулик одерживает победу над глупостью добродетельных
персонажей. Критики нашли, что в ней не хватает идей, что она
слишком зависит от интриги и вообще слишком выдержана во
французском стиле. Но у зрителей она имела небывалый успех и
сделалась одной из любимых и надежнейших пьес русского
репертуара. По известности своего текста она может соперничать с
Горем от ума и с Ревизором. Цитаты из нее до сих пор у всех на
языке. Как комедия интриги она не имеет соперниц на русском языке,
за исключением Ревизора, а характеры обоих мошенников,
Кречинского и Расплюева, принадлежат к самым запоминающимся во
всей портретной галерее русской литературы.
Дело и Смерть Тарелкина совершенно иные по тону. Это сатиры,
рассчитанные, по словам самого автора, не на то, чтобы зритель
рассмеялся, а на то, чтобы он содрогнулся. Злость этой сатиры
такова, что рядом с этими пьесами Салтыков кажется безобидным.
Даже для радикалов шестидесятых годов это было чересчур. Сухово-
Кобылин использовал тут метод гротескного преувеличения и
неправдоподобного окарикатуриванья, типа того, что применял
Гоголь, но гораздо бесстрашнее и яростнее, – а методы эти были
глубоко чужды русскому реализму. В наше время, когда мы
расстались с условностью непременного жизнеподобия, мы более
способны оценить по достоинству сатиру Сухово-Кобылина. Смерть
Тарелкина с ее колоссальным цинизмом и жестокостью в обрисовке
торжествующего и бесстыдного порока, в последнее время имела
значительный успех. Это единственная в своем роде вещь, которая
совмещает мудро рассчитанную жестокость Бен Джонсона со
страстной серьезностью свифтовской ярости.
Писемский начал свою карьеру драматурга комедиями
( Ипохондрик, 1852), в которых он щедро пользовался гоголевской
традицией фарса и совмещения несовместимого. Но главным его
достижением была реалистическая трагедия. Этот жанр в России
представлен фактически только двумя вещами – Горькой судьбиной
Писемского (1860) и Властью тьмы Толстого. При всей силе и
напряженности толстовской драмы непредубежденный критик вряд
ли усомнится в том, что хотя обе они равны по человеческому и
трагическому значению, пьеса Писемского выше как пьеса, это более
полная художественная удача. В ней есть напряжение и
неотвратимость классической драмы, и если Власти тьмы больше
всего подходит определение «моралите», то Горькая судьбина –
подлинная трагедия, в которой соблюдено то высшее логическое
единство, что является главной чертой трагедий Расина. Сюжет ее,
как и у Расина, прост, почти геометричен. Помещик, слабый человек
гамлетовского идеалистического типа, соблазнил в отсутствие мужа
одну из своих крепостных. Муж – сильный характер, того типа,
который встречается в народных рассказах Писемского и Лескова.
Хоть он и крепостной, он благоденствующий торговец и заработал в
Петербурге большие деньги. Он возвращается домой (с этого
начинается действие), постепенно обнаруживает преступление жены
и реагирует соответственно. Помещик – господин мужа, в то время
как муж – господин своей жены; таким образом, это конфликт между
правами господина, как владельца крепостного, и достоинством
крепостного, с одной стороны; с другой стороны – конфликт между
правом свободной любви (тут крайне важно то, что помещик и жена
крепостного действительно любят друг друга) и правом главы семьи
по отношению к жене. Двойной конфликт разворачивается с
необычайным мастерством, и сочувствие зрителя колеблется между
правом на человеческое достоинство и правом свободной любви.
Трагедия кончается тем, что муж убивает жену и затем (эта черта
особенно высоко оценена русской критикой, но Писемскому ее
подсказал актер Мартынов) отдает себя в руки правосудия.
Другие пьесы Писемского не достигают высоты Горькой
судьбины. Они грубоваты и как бы специально нападают на все то,
что ценила публика того времени. Они делятся на два цикла – серия
исторических мелодрам из восемнадцатого века ( Самоуправцы,
Поручик Гладков) и серия драм, сатирически изображающих погоню
за деньгами шестидесятых и семидесятых годов ( Ваал, Хищники и
т.д.). Исторические драмы – дразняще странные творения. Они
написаны сжато, почти как наброски. Они (особенно Самоуправцы)
наполнены быстрым, мелодраматическим действием. Драматург как
будто сознательно избегает тонкости и дает психологию, достойную
театра марионеток. И все-таки этим пьесам свойственно странное
очарование, и если бы их теперь поставить на сцене, они бы
произвели невероятное впечатление. Отсутствие психологической
глубины и сознательное применение сильных эффектов пришлось бы
по вкусу нынешнему зрителю гораздо больше, чем тогдашнему.
Сатирические пьесы из современной жизни яростью сатиры
напоминают Сухово-Кобылина. Но они длинны и технически
несовершенны и свидетельствуют о явном угасании творческих сил
писателя.
Многочисленные второстепенные драматурги этого периода
частично старались усвоить метод Островского при изображении
русского быта, а частично писали так называемые «разоблачительные
пьесы», т.е. изобличали в драматической форме всевозможные
административные и общественные пороки, особенно
